Почему диалектизмы, записанные в словарях, иногда не используются жителями? Портят ли язык иностранные заимствования и феминитивы? И всё-таки склоняется ли Шебекино? Мы завалили вопросами о русском языке Светлану Кошарную — профессора кафедры филологии НИУ «БелГУ», доктора филологических наук и составителя первого сводного диалектного словаря Белгородской области «Опыт областного словаря Белгородчины». А в финале этого лонгрида мы бы хотели узнать ваше собственное мнение о некоторых проблемных вопросах русского языка.
Осознанная сила слова
— Светлана Алексеевна, как вы объясняете людям вне университета, чем именно занимается филолог в XXI веке?
— В XXI веке филолог занимается тем же, чем и раньше: через язык и тексты познаёт мир людей и культуру народа.
Филолог — это не просто профессиональная направленность, а своеобразная миссия. Именно учитель-словесник в школе через язык и литературу формирует душу человека, а значит, формирует будущее, в котором всем нам предстоит жить.
— Был ли в вашей жизни момент, когда вы поняли: язык — это не просто средство общения, а ваша профессия и судьба?
— Понимание пришло ещё в школе, благодаря моей учительнице русского языка и литературы Елизавете Васильевне Пунеговой и моему будущему научному руководителю в аспирантуре профессору Владимиру Викторовичу Колесову, в ту пору — заведующему кафедрой русского языка СПбГУ. Его передачи о русском слове я смотрела по ТВ и слушала по радио, ещё будучи школьницей.
— На ваш взгляд, почему гуманитарное знание в России до сих пор некоторые считают «второстепенным»?
— Наверное, потому что пока ещё не осознана в полной мере сила слова и способность его влияния на жизнь людей. Возможно, настанут времена, когда филолог будет востребован в любой отрасли, структуре, подобно юрисконсульту и экономисту. И тогда не будет таких названий конфет (!), как «Радий» (самое радиоактивное долгоживущее вещество на свете — прим. Ф.), аптеки «Ада», бренда «Пандора» и подобного. И, надеюсь, на всех уровнях будет однажды необходимость существования своеобразных «комитетов русского языка», фиксирующих векторы языкового развития и обеспечивающих следование языковой экологии.
— Есть ли слова, которые вы бы с удовольствием «запретили» эмоционально, по-человечески?
— Заменила бы слово «добился» словом «достиг». Тут совсем иная коннотация. Считаю вредными и запретительные обороты: «Не лезь...», «Не твоё дело» и подобные. Это и грубо, и блокирующе. Запретила бы бранные слова в официальной речи и в официальном медиапространстве.
— А откуда вообще взялся русский мат? Почему люди решили, что именно эти слова нельзя использовать в приличном обществе?
— По поводу мата можно говорить долго. Не такой уж он русский: многие корни уходят в эпоху индоевропеизма, что-то связано с языческой мифологической картиной мира. Но это разговор для специалистов-этимологов. Для носителей языка хорошо бы просто признать мат недопустимым в речи и отказаться от подобных словоупотреблений, насколько это возможно. По крайней мере, от таких ситуаций, когда «мы матом не ругаемся — мы им разговариваем».
— Как вы считаете, почему русский язык сегодня стал зоной конфликтов, идеологий и баталий по любому поводу — от норм до произношения?
— Наверное, язык в какой-то мере всегда является зоной конфликтов, как и во времена Александра Сергеевича Пушкина. Споры славянофилов и западников, новаторов и консерваторов — это естественные, с точки зрения языкового развития, явления.
Антиномии в языке — это его конституциональное свойство. Антиномия — это противопоставление языковых единиц, фактов, законов, отношений. Антиномии языка изучали ещё Вильгельм фон Гумбольдт (немецкий филолог, языковед, один из крупнейших лингвистов-теоретиков в мировой науке — здесь и далее — прим. Ф.); Александр Афанасьевич Потебня (первый крупный теоретик лингвистики в царской России); Павел Александрович Флоренский (священник Русской православной церкви, богослов, религиозный философ, поэт, учёный). В каждый момент языкового развития сталкиваются динамика и статика, языковой традиционализм и подвижность речи, объективное и субъективное. Отсюда — и споры вокруг языковых изменений.
А что касается идеологии, то здесь сталкиваются различные субъективные позиции по поводу объективных фактов. Вот, сейчас идёт спор о принятии термина «россиянин» в значении «гражданин России» и о его отождествлении с этнонимом «русский». Здесь нередко накладывается ассоциативная связь слова «россиянин» с эпохой Ельцина. Однако этому слову уже 500 лет. Его использовали и Пётр I, и Державин, и Ломоносов, и Пушкин именно в «гражданственном» значении. То есть с точки зрения языка логично развести эти термины: русский — национальная принадлежность, а россиянин — принадлежность государству (россияне — это граждане России всех наций, входящих в её состав и проживающих в России: русские, якуты, буряты, татары, чеченцы и так далее). И последний из вышедших нормативных словарей (СПб, 2025) предлагает именно такое прочтение термина «россиянин».
Слово в эпоху перемен
— По вашему мнению, что за последние два-три года сильнее всего изменило русский язык: соцсети, политика, СВО, нейросети или что-то другое?
— Мне не так легко ответить на этот вопрос, потому что в моём кругу язык как средство коммуникации в последние годы мало изменился. Разве что в активный оборот вошли новации: ИИ и подобные, наименования реалий, связанных с СВО («БПЛА», «ПВР» и другие). Вероятно, в среде молодёжи, где используется сленг, какие-то «новшества» более заметны, но они обычно носят временный характер у каждого поколения. Через эту «детскую болезнь» поиска своей «личностности», «самосегрегации» от старших проходят все поколения. И это естественно.
— Какие речевые привычки молодёжи действительно «бьют в сердце» филологу как исследователю?
— Когда-то Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ (родоначальник Казанской лингвистической школы, — прим. Ф.) справедливо сказал, что изучению подлежит всё, что существует в языке. Поэтому всё может служить материалом для исследования языковеда, любые речевые проявления. Учёный должен стремиться к объективности и воспринимать избранный материал исследования как эмпирическую базу.
— Почему разговор «кофе — он или оно» живёт дольше, чем многие философские дискуссии?
— По поводу «кофе» — всё прозрачно: большинство несклоняемых слов на -о/е (метро, какао, кафе и подобные) — среднего рода. Кофе выбивается из этого ряда, но в речи действует аналогия. Норма «пошла» за речевой практикой, допустив средний род для слова «кофе».
— Допустимо ли использовать феминитивы в русском языке?
— Феминитивы — естественная тенденция в языке, обусловленная социальными изменениями. Когда-то мужские профессии стали и женскими, что породило многие феминитивы XIX века. Как феминитив возникло слово «поэтесса», ныне нормативное, хотя и не принимаемое когда-то той же Цветаевой. То же происходит и на наших глазах в отношении некоторых слов. Но вот такие полуиронические слова, как «поэтка», «авторка», кажутся всё же не имеющими перспектив в языке. А вот слова «москвичка», «белгородка», «японка», «китаянка» — вполне состоявшиеся феминитивы. Так что феминитив феминитиву рознь.
— Как вы считаете, где сегодня проходит граница между развитием языка и его размыванием?
— Сложный вопрос. Слишком много заимствований — это может быть агрессивным влиянием на язык, но и без заимствований язык никогда не обходился, ассимилируя и приспосабливая чужое, порой так, что оно перестаёт восприниматься как привнесённое. Как полагал ещё Иван Сергеевич Тургенев, русская самобытность сильна и не исчезнет: «Неужели же мы так мало самобытны, так слабы, что должны бояться всякого постороннего влияния и с детским ужасом отмахиваться от него, как бы он нас не испортил? Я этого не полагаю: я полагаю, напротив, что нас хоть в семи водах мой, — нашей, русской сути из нас не вывести». И я солидарна с нашим классиком.
— Нужно ли вообще держаться за строгие нормы или эпоха «демократического языка» уже наступила?
— Во все эпохи действуют две разнонаправленные тенденции: традиционализм (консерватизм, следование строгим нормам) и новаторство (тот же демократизм). И язык в борьбе этих тенденций развивается, в чём-то отстаивая прежнее, в чём-то обновляясь. При всей строгости нормы тоже подвижны в контексте продолжительного языкового развития.
Шебекинский вопрос
— Известно, что по традиционным литературным нормам топоним Шебекино склоняется. Но многие шебекинцы с этим не согласны. Как же говорить, чтобы никого не обидеть?
— Для себя я принимаю оба произношения в речи земляков. Норма пока идёт за традицией языка и рекомендует склонять топонимы на -ино (Царицыно, Шебекино). Но речевая практика не соответствует этой норме. И здесь тоже есть свои резоны. Например: побывать в Пушкине и Пушкино. «В Пушкине» — омонимично антропониму, ср.: в Пушкине соединились хладнокровие Севера и горячность Юга. Возможно, лучше уйти от такой омонимии, отказавшись от склоняемости топонимов Пушкино, Шебекино и так далее. Посмотрим, пойдёт ли нормативный словарь за речевой практикой так весьма нередко бывает. Мы же говорим «мебель», а не «мёбель», как ещё в XIX веке предписывала русская орфоэпия, пытаясь сохранить аутентичное произношение заимствования.
От Библии до ток-шоу
— Какие слова и конструкции чаще всего используются для эмоциональной манипуляции в медиа?
— По моим наблюдениям, язык некоторых весьма известных телеперсон далёк от литературного и не просто эмоционален, но снижен порой до неприличия. И это куда опаснее заимствований. Ведь всегда дикторы, телеведущие задавали параметры речевой нормы для зрителей. И плохо, если «нормой» во всех сферах станет язык улицы, площадная брань.
— Можно ли распознать манипуляцию по отдельным языковым маркерам?
— Можно. Но об этом пришлось бы говорить долго и предметно. Поэтому просто отвечу одним словом: да. Неслучайно сегодня существуют такие области языкознания, как психолингвистика и социолингвистика, где, помимо прочего, затрагиваются и эти вопросы.
— Есть ли слова-триггеры, которые меняют реакцию аудитории, даже если человек не осознаёт этого?
— Тоже отвечу утвердительно. Иначе мы не говорили бы о психологии масс, психологии толпы. И в ходе человеческой истории неоднократно это имело место, начиная с библейского «распни» (Фраза «Распни, распни Его!» — это требование толпы, подстрекаемой первосвященниками, к римскому наместнику Понтию Пилату о казни Иисуса Христа — прим. Ф.)
Как говорят белгородцы?
— Как проходила работа над словарём «Опыт областного словаря Белгородчины»? Как вообще проходят выездные диалектологические практики?
— Словарь — это всегда итог многолетней работы по сбору диалектного материала. Работа может идти десятилетиями. Записи нашей кафедральной картотеки начинались ещё в 1990-е годы. Поэтому словарь фиксировал не только сегодняшний день говоров, но и речь уже ушедшего поколения (прошлого столетия).
Словарь «Опыт областного словаря Белгородчины». Фото Тамары Акиньшиной, belpressa.ru
Материалы собирали студенты под руководством преподавателей в ходе тогдашних полевых практик. Слова вписывали в карточки, записывали контекст, указывали место и год фиксации. Заочники записывали речь своих односельчан. Так постепенно был собран материал, который вошёл в словарь. Этот материал был сопоставлен с данными большого многотомного общероссийского «Словаря русских народных говоров», поэтому наш словарь назван сопоставительным.
Что касается выездов на практики, то по объективным причинам их нет уже с «ковидных» времён и далее. Возможно, молодые преподаватели в будущем продолжат эту работу.
— В комментариях телеграм-канала«Так говорят белгородцы» (где публикуются диалектизмы из «Опыта областного словаря Белгородчины»), люди периодически пишут «не знаю такого слова, хоть и живу там, где оно якобы употребляется» или «это слово у нас все произносят по-другому». Почему так происходит и кто прав?
— Поскольку мы [при сборе и систематизации материала] ориентировались на имеющиеся записи, в том числе двадцатипятилетней и более давности, расхождения с сегодняшней речевой практикой говоров вполне объяснимы. Но мы исходили из необходимости фиксации всех, даже редких фактов. При этом, именно исходя из установки на объективность, указывались и районы фиксации, и частотность слов в картотеке.
— Белгородские регионализмы — это архаика, идентичность или скрытый культурный код? Есть ли выражения, которые сразу выдают белгородца?
— Это и архаика, и территориальная лингвокультурная идентичность, и, как следствие, региональный маркер языка и культуры. Возможно, [белгородцев выдают] некоторые звуки, слова («тремпель»), местные топонимы («Крейда», «стометровка», «выйти на „Родине“» и подобные) маркируют речь белгородца в тех ситуациях, когда данные «маркеры» проявляются в речи.
— Какие локальные слова вы бы назвали настоящими «жемчужинами»?
— Всё, что касается предметов народной культуры, устного народного творчества, важно и ценно. Это подлежит словарной фиксации, изучению и сохранению для следующих поколений.
— Может ли белгородская речевая специфика исчезнуть — или интернет, наоборот, её укрепляет?
— Время покажет. Вряд ли интернет укрепляет или разрушает региональную специфику. Это просто сфера коммуникации, как и «живое» общение. А вот миграционные процессы могут влиять на языковые ситуации регионов. Поживём — увидим.
Будущее без словаря
— Давайте заглянем на 20–30 лет вперёд. По вашему мнению, сможем ли мы понимать Достоевского без словаря?
— Надеюсь, что и через 20–30, и через сто лет люди будут понимать и Пушкина, и Достоевского, хоть и возможно, с какими-то примечаниями к устаревшим словам. И верю, что и Пушкин, и вся наша классическая литература будут по-прежнему востребованы людьми.
Изображение: Pinterest
— Искусственный интеллект, который пишет тексты, — это угроза языку или новый этап его эволюции?
— ИИ — это всего лишь новый инструмент. А как им распорядится человек, уже зависит от него самого. Не думаю, что языку угрожает нейросеть. Ведь и сам ИИ — это результат деятельности человека.
— Как вы считаете, могут ли нейросети закрепить ошибки и стать источником новых норм?
— Не пророчествую, но пока сомневаюсь в таком развитии языковых событий.
Вера, надежда, тревожность
— Какие три книги сегодня нужно прочитать, чтобы лучше понимать себя и происходящее вокруг?
— Мне кажется, что все ответы на вопросы содержатся в классической литературе и в лучших произведениях литературы ХХ века. Литература ставит вечные вопросы и отвечает на них. А кто именно из писателей становится «личным собеседником» человека — всегда субъективный выбор.
Иосиф Александрович Бродский рекомендовал в своё время сто книг — можно и на этот список ориентироваться. А в Нобелевской речи среди пяти «самых-самых» авторов он назвал Анну Ахматову. Это по поводу «понимать себя». А по поводу происходящего вокруг — тут мы сами очевидцы и участники событий. Будущее творится на наших глазах. Трудно сказать из сегодняшнего дня, кто из наших современников станет признанным «летописцем» наших времён. Однажды кто-то напишет и о нашем времени «из будущего».
— Какие три слова или выражения, на ваш взгляд, точнее всего описывают наше время?
— Прочитала, что, согласно опросам, слово 2025 года — «тревожность» (слово года определяли интернет-пользователи в ходе голосования на сайте книжной сети «Читай-город». Слово «тревожность» назвали 36 процентов респондентов, — прим. Ф.) Также частотными оказались слова «вера», «надежда», «мир».
Изображение пресс-службы проекта «Слово года»
— Какое одно слово, по вашему мнению, станет символом следующего десятилетия?
— «Мир». Надеюсь на это.
![«Квест — это не патриотично». Как хорошо вы знаете заимствования? [тест]](/assets/thumbnails/a8/a80fff2c86933b15297245baf2d8ec6f.png.avif)
