Эпоха искусственного интеллекта упрощает обыденное, но забирает настоящее. Нейронки пишут сценарии, музыку, тексты, они способны нагенерить самый безумный и самый правдоподобный контент. Всё стало быстро, шаблонно, искусственно. Без души. И, пожалуй, только театр остался настоящим. Да, здесь нарисованные стены и бутафорская несъедобная еда. Но именно здесь настоящие вдохновение, эмоции и характеры. Как заметил бессменный художественный руководитель БГАДТ имени Щепкина, заслуженный деятель искусств РФ Виталий Слободчук, «театр принадлежит актёрам — живым из плоти, крови, нервов, и только им». Игорь Ткачёв — один из тех, кто создаёт эту сказку для зрителя.
О формуле вдохновения
— Ещё не начался спектакль, а мы слышим дыхание зала, слышим этот шум, когда зритель в ощущении встречи с чем-то необычным. И как только делаешь шаг на сцену, что-то внутри переключается и распределяется внутри организма по-другому, ты начинаешь по-другому мыслить.
Когда входишь в образ — ведёшь себя как другой человек, рассуждаешь как другой человек. Это очень удобно и интересно, и в жизни помогает иногда.
Какая-то удивительная, фантастическая и необъяснимая вещь, когда ты делаешь шаг на сцену, все внутри тебя как-то начинает и пересекать по-другому. Объяснить это я не могу, я могу только эмоционально передать. А так, чтобы была какая-то формула вдохновения… Я бы, конечно, этой формулой пользовался, если бы она была.
Но это все сиюсекундно, всё, что происходит на сцене сиюсекундно. Это не повторится никогда. Даже если вы придёте второй раз на спектакль — он будет уникальным.
Здесь и далее фотографии ролей Игоря Ткачёва с сайте БГДТ имени Щепкина
О том, как рождается спектакль
— Театр — это такое дело, что здесь без удовольствия ни в коем случае нельзя.
Здесь речь идёт не о работе в привычном понимании, когда ты приходишь в офис или становишься к столу, а речь идёт о служении. И всё, что делаешь в своей жизни, всё акцентировано на театре. Все роли — они твои дети, поэтому любая роль ценна. Это всегда вызов себе, какое-то ощущение «а не попробовать ли что-нибудь новое».
Для артиста вообще любая работа — это счастье. Потому что создание спектакля — удивительный процесс, он зачаровывает просто. У нас на третьем этаже есть репетиционное помещение, там огромный стол и вся труппа сидит за ним с листиками и читает — ошибаясь, сбиваясь, по слогам. Режиссёр преподносит понимание того, что происходит. Потом мы выходим на сцену с этими же листиками. Ходим: «Ты меня любишь? — Нет, я тебя не люблю». «Куда пошё-ёл?!» — кричит режиссёр, я не туда пошёл.
Этот процесс идёт месяц, два. Потом, когда, наконец, артисты выучили текст, присвоили его себе, появляются костюмы. Надеваешь костюм, начинаешь привыкать к костюму. Потом включается свет, понимаешь, что нужно держать свет здесь, говорить туда, чтобы зритель видел тебя, стоять так, чтобы видели партнёра. В голове держишь очень много.
Сейчас мы ставим большой спектакль «Царь Фёдор Иванович», мы такие спектакли называем «полотнище». Выдали мне 108 листов текста — стопку. Я захожу в гримёрную, а она лежит. И смотрит на меня. И я думаю радоваться ей или разделить с ней печаль.
О том, как важно слушаться маму
— В своё время Виктор Иванович Слободчук организовал театральную студию на базе театра, ещё тогда не академического, но уже не колхозно-совхозного. Помню, из школы пришёл как-то, а мама говорит: «Ты ничем не занимаешься, иди в театральную студию, там набирают». Мне было 13. Я подумал: кто ходит в театральную студию? Девчонки, только они! А мальчишек всегда недобор. И я со своим другом пришёл в студию. Там действительно было 15 девочек и нас двое. Всё было очень интересно. Три года я сюда ходил, нас в спектакль вводили, и это было по-взрослому — мы танцевали в массовке.
Такая мощная была здесь энергетика! Тогда тут был очень сильный мужской состав: заслуженный артист России Владимир Подмогильный, заслуженный артист России Владимир Ярмак, народный артист России Виталий Стариков.
Потом я поступил в Воронеж на актёрский факультет, мне педагоги говорили: «А чему тебя учить, ты все знаешь». И это, конечно, в какой-то степени развратило.
О том, как роли театральные помогают исполнять роли жизненные
— Любая роль оставляет след на психофизике. Персонажи на сцене существуют в критической степени напряжения: если это любовь, то это любовь такая, что всё звенит и лопается во всюду. Если это дружба, то крепкая, как цепь. Тело и разум запоминают степень напряжения и степень критичности, и когда в жизни что-то происходит критическое, ты внутренне уже подготовлен. Это тренирует психофизику — становится удобней и понятней в мире, который находится за пределами театра.
Помню, я только-только устроился в театр, была встреча с молодыми артистами, и журналист меня спросил, кого бы я хотел сыграть. Я сказал, что Чацкого в бессмертной комедии Грибоедова «Горе от ума». Проходит месяц, и я узнаю, что я его буду играть. И играл её больше 12 лет. Но своё время я начал расти не только вверх, начал седеть. И мне бы уж Фамусова играть, а я всё 20-летнего юношу играю. Сейчас я даже боюсь что-то сказать, потому что вдруг, бах, и произойдёт. С одной стороны да, это хорошо, но с другой…
Поставить спектакль — это стресс. Ты два месяца вообще выключаешься из привычной жизни и занимаешься исключительно созданием произведения. Забываешь обо всём, ночью не спишь, думаешь, работаешь, отдаёшься.
Много лет я вынашиваю идею «Мёртвых душ», уже вижу и структуру, и фактуру этого спектакля, понимаю, как он должен звучать. В нём я хотел бы сыграть Чичикова.
О том, что в семье актёров даже собака выходит на сцену
— Я всю жизнь хотел завести собаку, но как-то не получалось, и вот недавно мы с моей любимой супругой завели йоркшерского терьера — малюсенькое, трогательное существо. Он же у нас играл на сцене. В комедии «Три супруги совершенства» он играл «хищную» охотничью собаку, которая брала след — выходил и тявкал. Зрители были в восторге. И в «Вишнёвом саде» появлялся. Самое удивительное, что он точно знал, когда ему нужно голос подавать: пересекал половину сцены и здесь начинал лаять, а именно это режиссёру и было нужно.
О любви к театру и не только
— Моя замечательная супруга, Эвелина Ткачёва, такой глубочайший просто человек, с которым можно поговорить о чём угодно. Мы дышим одним воздухом, мы один организм. Нам даже иногда не надо ничего говорить, посмотрели друг на друга, и всё понятно.
История любви началась здесь же. 1999 год. Я только устроился в театр. Была у нас детская сказка новогодняя «Ванюшка». Я, значит, Ванюшка: в народном костюме и в белых штанах хожу по сцене, пою песни, у меня барабан, дети хлопают. А сзади яблонька, её играла Эвелина. А у яблони, где лицо, сеточка прорезанная. Она стоит, шевелит веточками, а я перед ней туда-сюда каждый день по три раза в белых штанах. 34 сказки мы сыграли. И как-то я чувствую, взгляд какой-то у меня за спиной… С этого и началось. Потом поняли, что мы любим одну музыку, и в принципе, как я уже сказал, дышим одним воздухом. Она же настояла, чтобы я пошёл учиться режиссуре.
Эвелина и Игорь Ткачёвы
О наглости в кабинете руководителя
— Я учился в Москве в ГИТИСе у Владимира Алексеевича Андреева, это очень известный артист, просто глыбище, муж Натальи Игоревны Селезнёвой. В Белгороде он ставил спектакль «Не в свои сани не садись» и проводил кастинг. У нас с Эвелиной только начались романтические отношения, и мы проспали кастинг. Бегом приехали на такси в театр, а кастинг закончился. Где Андреев? Он у Виктора Ивановича (Слободчука) в кабинете. Как я, зелёный стручок, в кабинет художественному руководителю зайду, где сидит народный артист СССР Владимир Андреев?! Да я его только в детстве в кино видел. Я набрался наглости, захожу в кабинет, говорю: «Здравствуйте, я опоздал, я Ткачёв, гляньте на меня, я всё, я уйду». И тут Владимир Алексеевич поворачивается говорит: «Игорь, да ты же вылитый я в молодости!». Так порывистость и наглость помогли нам познакомиться. Потом очень много мы творчески сотрудничали, он стал моим мастером в режиссуре в ГИТИСе.
Вся жизнь здесь, в театре протекает. И это счастливая, бесконечно счастливая жизнь…
О спектаклях
— Я поставил уже больше 35 спектаклей в качестве режиссёра на этой сцене. Первый мой спектакль «Очень простая история» (состоялся в 2007 году — прим. Ф.). За пять дней до премьеры не спалось мне, и я понял, что всё не так, и если я покажу такой спектакль, я не буду никогда ни режиссёром, ни артистом. Да меня просто линчуют. И за пять дней до полностью переделал спектакль. Полностью!
Театр — такое живое создание, понимаете. Иногда в спектакль играешь, ты не на крыльях летишь. А что к этому послужило толчком? Неизвестно. Вот что-то. Какая-то энергия перенаправляется в организм, когда выходишь и начинаешь. И внутренне сам себя всякий раз открываешь. Говоришь: «Ткачёв, да, молодец, неплохо». Или «Ткачёв, ну что же ты, можно же было и по-другому». Как-то так вот происходит.
Непонятная штука театр. Болеешь, температура 38, нос забит, а только шаг делаешь на сцену — все симптомы куда-то улетают. Удивительное ощущение на сцене.
У нас скоро грандиозный ремонт. Мы на три года покинем наш замечательный храм. И вот, я думаю: сцена... она же будет другая. А где вся эта энергетика, которую мы отдавали? Она же здесь остаётся, в этих досточках под полом, в этом балетном линолеуме...
О счастье жить театром
— Мы здесь все немножечко одержимы идеей, что театр — это жизнь. И всё проходит здесь. Все пары семейные здесь создавались. И вообще семейственность театра — это одна из его основ, его опор — дополнительная колонна к тем, которые стоят. Мы все прекрасно понимаем, что здесь нам хорошо, уютно, спокойно, на сцене мы можем пробовать что-то такое, что в жизни было бы очень критично и тяжело пережить.
Я очень счастливый человек. Я удачлив. Я безумно талантлив. Я обаятельный (смеётся). У меня прекрасная семья. У меня замечательные дети. Поэтому, почему же мне быть несчастным? Самое главное, в жизни, знаете… Мне не нравится это слово, но произнесу — хороший, надёжный тыл. Я говорю про свою супругу Эвелину. Она настояла, чтобы я в своё время занялся режиссурой. И я безумно ей благодарен за это. В такой любви и гармонии, в какой живу я, и взаимопонимании, я думаю, другим на зависть.
