Белгородский журналист и автор проекта «ЕЛгород» Леонид Титаренко пережил сложную операцию на позвоночнике и месяц провёл в реанимации гнойно-хирургического отделения горбольницы № 2. Своей историей он поделился на странице «ВКонтакте»: в ней есть нецензурная лексика, медицинские подробности и чёрный юмор, который помогал ему пройти этот путь. Текст содержит нецензурную лексику и откровенные описания медицинских процедур. Предупреждены? Тогда читайте. И не болейте.
Мой потолок. Как я месяц провёл в реанимации
— Отмечая новый 2026, я печально окидывал перспективами год и себя в нём. Опять это ваше лето, шатания по паркам с приспешниками, шашлык, будь он не ладен — шея, чемпионат мира ж ещё — придётся смотреть, ещё и под холодное пиво вредоносное с икроносной камбалой в компании друзей. Рутина. Но судьба пожалела меня, и разгар лета я провёл в реанимации гнойно-хирургического отделения белгородской больницы №2.
А вышло всё вот как.
Опасный момент
Утро 21 июня встретило меня солнышком, температурой тела 39.5 и болью в затылке такой силы, будто у меня там зуб на последней стадии перитонита, который пульсирует каждые три секунды, пробивая голову разрядом в 220 Хабибов. Начала отниматься правая рука.
Забрали в больницу, повезли на МРТ трёх отделов позвоночника. Полтора часа беспримесного кайфа! Тот спектр адских звуков, которые извергает аппарат, дал понять очевидное: именно в нём зародились пэпэ, шнейне и фа.
— Леонид, у меня для вас плохие новости… — в рейтинге самых нежелательных авторов этой фразы нейрохирурги уверенно в топе...
Так я познакомился с моим лечащим врачом Виктором Евгеньевичем. И узнал, что у меня рецидив гнойного эпидурита — воспаления спинного мозга. Мне намекали, что я человек с гнильцой, но чтоб настолько! Благодаря этому непоседе эпидуриту с 2013 года я получаю пенсию в честь I группы инвалидности, тогда у меня отказали ноги и левая рука, и снова здравствуйте! Причём, сколько врачи не пытались выяснить причину болезни, до сих пор основная версия — наслал Обама.
На этот раз гной добрался до шеи и уже полез в головной мозг. И — вот же ж — напрямую резать позвоночник и удалять скверну уже нельзя — неминуема шоковая декомпрессия спинного мозга, что бы это ни было. Мало того, что очаг выше рук, то есть если задеть спинной мозг, то они отнимутся, так ещё и пострадает мозг, и меня ждёт как минимум слепота — или предлагаете не смотреть второе Интервидение? Но очень вероятен и более благоприятный для агентства ритуальных услуг исход.
Удаление
Глупо скрывать, новость меня взволновала. Не настолько, конечно, как студентку-отличницу угроза четвёрки, но, согласитесь: если планируешь создать семью и творчески развиваться, жизнь — отличное подспорье, и терять её лишний раз не хочется.
В общем, выяснилось, что заработал я весьма нишевую хворь. Три дня консилиумов и конференция с московской Боткинской, очень сложная операция с подведением зондов и дренажей к позвоночнику сквозь дыры в боках — и болезнь постепенно купировали. Всего же было четыре операции, да и чёрт с ними. Я вас собрал рассказать про реанимацию. Но моему светочу Виктору Евгеньевич Белашову — сердечная благодарность, всё-таки он мне жизнь спас, а я ценю это в людях.
Итак, реанимационное отделение я всегда представлял себе таким промежутком между землёй и небом, где экстренно решается куда попадёт пациент. На самом деле всё не столь экзистенциально, но и спа-салоном его я б не назвал.
За двухметровой ролл-дверью реанимации таится помещение метров в 200 квадратных, где по периметру расположены 11–14 коек с больными — в зависимости от спроса на сохранение жизни. Как только я здесь оказался, сразу попал в жернова местного гостеприимства. Первым делом мне от щедрот вставили в нос 40-сантиметровую трубку. Неприятно. Но больше обидно. Тут же вшили в шею катетер — для лёгкого доступа капельниц. Потом я увидел перед собой непристойного размера шприц — 160 миллилитров, без иглы, зато наполненный чем-то гадким.
— Обед! Гречневый суп, — игриво повертела шприцом нимфа в мятном халате, имитируя аппетитность жижи, — тебе в зонд или сам поешь?
— Сам, конечно, — потянулся я двумя вялыми руками к шприцу и высосал половину. — Давайте, лучше, через нос.
Так и повелось. В меню ещё числилась каша, но и ей я лакомился через трубку, потому что тоже попробовал на вкус.
Затяжка времени
В реанимации действует авиарежим с пристрастием, запрещены не то, что телефоны, а даже электронные книги — вдруг выходка Анны Карениной спровоцирует инфаркт. Ужасно расстроился, узнав о табу на радио. Не говоря о том, в какое бешенство я пришёл, когда сказали, что в реанимации нельзя вставать с кровати! Из развлечений здесь — только мультики на потолке — и то при температуре выше 39.
С другой стороны, иногда оставить за скобками бытовуху, и почиллить, лёжа в тишине –– милое дело. Побыть наедине с мыслями, отрешиться от суеты — часиков так на 650… А именно столько мне предстояло отрешаться от суеты, и молчать, и лежать изучать потолок, и мечтать не как все.
На протяжении месяца мой день выглядел примерно так: 5 часов я спал, остальное время — смотрел вверх и думал, о чём бы подумать. И раз 7–8 ко мне подходил медперсонал сделать неприятно или больно. Фридрих Энгельс дал такое определение жизни: жизнь — это форма существования белковых тел. Эта формулировка максимально точно описывает моё времяпрепровождение с 22 июня по 20 июля.
Даже не представляете, как, оказывается, полезно для одиноких утех в кровати знать наизусть много песен и стихов! Я — не знал. Поэтому, чтоб чем-то занять голову, мне приходилось извращаться — вплоть до того, что я начал вспоминать список примеров перехода праиндоевропейского g в праславянский z, и прикидывать почему водолазка так называется, хотя никто не видел в них водолазов.
Время в реанимации сгущено как пек — жидкость, которая течёт со скоростью капля в 10 лет. Когда из видов досуга — только разминка пальцев, остаётся считать капли до отбоя. Особенно увлекательно его ждать, имея в виду, что свет выключают только на пару часов, и уснуть так же трудно, как некоторым в реанимации проснуться.
Помню, проснулся в 6 утра, дотянул до 8 — прихода мамы — а родственников пускают в 8 на пять минут, потом кардиограмма, капельница, перевязка, и продолжил давить чёрного червя меланхолии, пытаясь чем-то развлечь мысли. Так бесконечно тянулся день. Уже все альбомы КИШа про себя перепеты, премия «Открытие года в области литературы» мной получена, а дама сердца вне себя от восторга после сюрприза в виде ужина с Генри Кавеллом… Еще часик-другой, думаю, перестелют кровать, и можно пытаться спать. Неужели ещё один день здесь прожит? Зову медбрата узнать время — 7 или уже 8 вечера?
— Десять минут второго!
Угловой
Все эти головокружительные приключения происходили со мной вот в какой обстановке.
Лежал я крайним, в углу, кутаясь в одеяло, подключённый к сонму датчиков, а надо мной висела приборная панель космического корабля Апполон-8. От моей поверхности к поверхности монитора тянулась лапша проводков, и экран показывал пульс, температуру, давление, сатурацию и политические взгляды.
Справа от кровати то и дело хлопала дверь комнаты для собраний медперсонала. И каждое утро из неё как из пачки M&M's высыпались с десяток разноцветных молоденьких медсестричек и ребят, озорным матерком комментирующих фронт работ. Кстати, «***» и «*****» у персонала всякого ранга там в ходу — что только добавляет им человечности.
В реанимации всегда находятся с дюжину специалистов. Большинство — девчата лет 20, младший персонал. Но умелый. Взять кровь, поставить капельницу, засунуть зонд, позвать старшего… Несколько поднатаревших — ближе к 25, ну и белый властелин — матёрый реаниматолог, хозяин смены — и адреналин при приступе вколоть, и трахеостому в горло врезать и наорать.
Почти круглосуточно в помещении царит стерильная тишина — как будто попал на белгородский стендап. Лишь иногда по пространству снуют молодые люди в бордовых, зеленых, чёрных и белых халатах с чем-нибудь медицинским в руке.
Если привозят новенького или кому-то становится хуже, то медики скапливаются у койки, начинается суета, крики «Адреналин!», спринты за ампулами и бурный консилиум, можно ли переворачивать больного на бок.
Все медсестрички и медбратики — люди исключительно приятные. К пациентам — как к родным. Мне 38, но проходил я у них не иначе как «мальчик». А во время взаимодействий со мной они оперировали такими эпитетами, как «котик», «солнце» и даже «мой хороший» — привет, Виолетта — что безусловно зачтётся на Суде.
И разноцветны эти ребятки — не только униформой. Вон, Эрика — колумбийка, по-русски говорит на четвёрочку, зато старшая медсестра, — очень ласково резала мне шею для катетера и виртуозно успокаивала, когда я ныл о переводе в палату. Респект. Или, смотришь — какой улыбчивый, дружелюбный хлопчик плазму переливает. А спросишь, как зовут — Дауд!
Всегда восхищали люди со специфическими полезными или вдохновляющими навыками. Электрики, там, скрипачи. Это чтоб посты и статейки писать, достаточно не состоять на учёте в психдиспансере. А отмерить дозу и вколоть куда надо трамадол — надо уметь. И вот смотришь на этих студентов — каждый умеет то, что не умеют другие. Вдохновляет. Как Лео Бакерия, Анна Нетребко, Екатерина Мизулина…
Между собой все они общаются нежно, из реанимационных глубин то и дело раздаётся сочный смех — в редкие минуты отдыха ребята тешатся настолками, если я правильно истолковал возгласы. Иерархия присутствует. Младших вежливо, но гоняют. А иногда и не вежливо. Как вам такой тарантиновский диалог между старшей медсестрой и средней:
— Тебе 40 лет! А до сих пор перевязывать не научилась!
— Мне 26...
— Ну будет же!
Болельщики
Каждого больного курирует свой медзумер, но, если надо попить или остановилось сердце, — можно позвать ближайшего.
Вообще пациентов я бы разделил на три группы. Первая — это дамы и господа без сознания, вторая — гости не в ладах с головой, и 3–4 человека таких как я — со всей обречённостью осознающие своё безвременное влачение в комнате с белым потолком с правом на надежду.
И самые проблемные из больных — конечно, с ментальными изъянами. Одна тётка, например, с упрямством морского прибоя звала некую «Натаааааашу!». Первые 40 минут это даже скрашивало пустоту, но с каждой новой «Наташей!» идея вставить ей в трахею трубку казалась всё менее безумной. Другая же молчала, но только пока к ней не прикасались. Любая попытка поставить капельницу или покормить оборачивалась воем сирены. Кстати, что касается укротворных поводов для сирены, — «ракетка» регулярно взбадривала реанимацию и напоминала о связи с внешним, так сказать, миром.
Было не страшнее, чем дома, где от осколков я так же всегда надёжно защищён одеялом.
Гол!
Не знаю, надо ли сказать, но скажу, что для быстрого доступа к телу в реанимации цветёт культ наготы. Нет, конечно, в свободное от процедур время все лежат под одеялом, но чуть какая перевязка, проверка катетера или смена постельного белья — как свету белому является всё естество. За месяц мне случилось обнародовать гениталии перед 15–20 юными барышнями, которых, впрочем, уже ничем не удивить. И это был не мой выбор. Да что я?! На второй день моего новоселья на соседней койке оказалась цыганка лет 50, и когда я повернул голову — увидел ее мясистое тело с раскидистыми грудями — и первое, что подумал, глядя на это великолепие, — почему она без кислородной маски?
Вообще, в реанимации быть голым столь органично и медицинско, что не прошмыгнёт ни единой похабной мыслишки. Голые и несмешные. Это другое. Кто видел греко-римскую борьбу, поймёт.
Единственное, чтобы никого не смущать, неплохо было бы, конечно, уравнять положение вещей с медсестричками. И им удобно — экономия на одежде и свежесть, и пациенты с большим энтузиазмом будут ждать уколов.
Температура у меня прошла за 2 недели, и я, полностью здоровый по самочувствию, только и делал, что канючил: «Переведите в палату!». В один из дней я пристал к доктору с этим вопросом, на что тот обстоятельно ответил, что я ещё слаб, и в реанимации, в отличие от палаты, я под полным присмотром, получаю максимум лечения, а если вдруг что — здесь всегда придут на помощь.
А через два часа рядом со мной умер дед. Это девушку легко вывезти из деревни. А вывезти внезапную остановку сердца порой не под силу и реанимационной бригаде. Я же в отличие от соседа в чёрном пакете до конца жизни лежать в реанимации не собирался, тем более, там убывал долгожданный чемпионат мира… «Вот бы выписаться к четвертьфиналам!» — намыливал я розовые очки в начале июля! Постигать реанимационные неги мне оставалось две недели.
В палату перевели меня как раз на следующий день после финала. Поэтому так в статистику и запишите: больше всего голов на чемпионате мира по футболу 2026 года пропустил я.
Финал
Хочешь сделать человеку хорошо — сделай ему плохо и верни как было. Всевышний сечёт тему и балует меня. После реанимации палата гнойного отделения показалась мне Диснейлендом. Впервые за месяц я говорил с людьми без медицинского образования. Я дорвался до телефона, пусть он и вываливался из парезных пальцев каждую минуту на лицо, чтобы оно стало красивым, как у Сфинкса. Я наконец-то поел ртом! А там ещё несколько дней — и… До чего же приятно слышать объявление об атаке БПЛА — из своего дома!
Сейчас я не работаю, комод забит липкими бинтами и растворами, правой рукой едва поднимаю стакан и не могу нажать Сtrl V, а когда сажусь — меня окрыляет давление 70 на 50.
Но после месячной тотальной депривации я с ещё большим азартом просыпаюсь и каждый час полной жизни, насколько она возможна без ходячих ног, но с целой головой — заношу в копилку лучших моментов, о которых буду мечтать, если снова окажусь в реанимации. А вам — от всего сердца желаю там не побывать, и цените, мать её, жизнь. Быть здоровым и грустным — стыдно!
Если же захотите покормить моего демона самообеспечения и помочь с реабилитацией — вот номер моей карты, не выбрасывать же: 4276 1609 3486 2625.
