Не оценила министр высказывания Маликова, что она «уничтожает документы», «участвует в незаконных схемах с квартирой, в которой проживал губернатор», «препятствует законной деятельности СМИ, запрещает писать об аресте вице-губернатора, фактически вводя цензуру», «платит деньги СМИ, чтобы они не публиковали информацию», «участвует в махинациях с бюджетными средствами министерства, занимается обналичкой, „леваком“», «закупает публикации по завышенным ценам у региональных политтехнологов», «готовится к эвакуации из Белгородской области», «имеет „ручную АНОшку“» и другие утверждения, которые выделила эксперт, проводившая лингвистическую экспертизу постов Маликова.
Свои моральные страдания по этому поводу министр оценила в 5 миллионов рублей. Главред «Фонаря» побывал на нескольких заседаниях суда по иску министра. Оксаны Тарантовой на суде не было, но была её представитель — медиаюрист Светлана Кузеванова вместе с помощницей. Также на суд пришли сам ответчик Андрей Маликов и его представитель Андрей Майсак.
Мы собрали наиболее интересные моменты с судебных заседаний, общий хронометраж которых превысил восемь часов, чтобы вы могли понять, что именно в постах Маликова побудило министра подать иск. Добавим, что мы не будем приводить в тексте некоторые подробности личной жизни Оксаны Тарантовой, а также информацию о третьих лицах, которую в суде не раз затрагивал ответчик, а остановимся на сути претензий истицы и на том, что связано с её работой в команде губернатора Вячеслава Гладкова. Это, на наш взгляд, и представляет общественный интерес в этом деле.
Маликов недоволен: министр не пришла в суд
— Хотелось бы услышать [от министра Оксаны Тарантовой] пояснения, в том числе с учётом поданных нами ходатайств... о совместной работе... в частности, с [находящимся под стражей заместителем губернатора Рустэмом] Зайнуллиным... Это относится к делу. Поэтому считаем необходимым обеспечить явку [истца]. Кроме того, в публикации речь идёт о финансировании министерством коммуникаций региональных СМИ. Она, как действующий министр, тоже может дать пояснения, какой бюджет был в 2025 году, куда направлялись средства, направлялись ли на финансирование региональных СМИ, как это делается, на что тратятся... Вопросов достаточно много, — объяснил желание ответчика увидеть в суде Тарантову его представитель Андрей Майсак.
Представительница истца Светлана Кузеванова пояснила, что участие в гражданском процессе через представителей допустимо законом, а личная явка стороны — это её право, а не обязанность. При этом, по её мнению, ответчик подобными вещами пытается затянуть процесс.
— Представитель ответчика последовательно занимает позицию затягивания процесса. Заявляются ходатайства, которые не сильно имеют отношение к делу, пытается требовать доказательства сведений, которые мы не оспариваем, и есть попытка переложить бремя доказывания достоверности опубликованных сведений на истца, что недопустимо. Мы доказали факт распространения спорных сведений, а вот достоверность — пока ни одного доказательства не представлено. Всё время — расспросы о деталях и фактурах, которые не оспариваются. Мы считаем, что это злоупотребление и попытка получить дополнительную информацию «под публикацию», а не выполнить процессуальную обязанность и доказать достоверность уже опубликованного, — сформулировала свою позицию представитель министра.
В феврале разговор обеих сторон с самого начала первого личного визита Андрея Маликова в суд (ранее вместо него также присутствовал представитель — Андрей Майсак — прим. Ф.) свернул в сторону возможного мирового соглашения. Похоже, общемировая повестка не обошла стороной и Белгородский районный суд.
— Маликов — мирный человек... Как правило, «танцуют вдвоём». Я даму приглашаю — она может согласиться, может отказаться... Давайте обсудим [возможное мировое соглашение], — галантно сказал ответчик, который до этого пояснил суду, что находится в разводе, потому его сердце свободно. Впоследствии он не раз шутил по поводу своего семейного положения, по-видимому, ему это казалось более интересной темой для обсуждения в суде, чем бремя доказывания сведений, которые решила оспорить министр Тарантова.
Что именно нужно удалить ответчику?
— В рамках заявленного предмета — то, что заявлено, мы это убираем. Есть ещё что-то? — вышел на торг Андрей Майсак.
— Всё.
— «Всё» — это что? Публикаций было много, связанных с министерством и с министром, иногда без упоминания фамилии... Если «всё», нужна конкретика — перечисление, чтобы это было в мировом соглашении. Иначе это абстракция: «удаляйте всё» — это требование ни о чём.
Представитель истца парирует: мировое можно заключать шире предмета иска, но ответчик объясняет, почему настаивает на точной формулировке: чтобы потом не возник новый иск из-за «не того удаления».
— Чтобы потом не было такого, что снова придут с иском и скажут: «удалено не то» или «удалили не всё». Нужно обозначить чётко: 1, 2, 3, 4, 5... А «всё» — что это? Абстракция. Надо писать конкретно, пусть и много, — заявил позицию Андрей Майсак.
Стороны перебивают друг друга: истец говорит, что «для профессиональных юристов нет проблемы это сформулировать», ответчик — что проблема именно в меняющихся условиях переговоров: «Мы несколько раз пытались провести переговоры...».
— С кем переговоры? Проблема в том, что нам всё время предлагают разные условия, — отвечает представительница истца. — Вы хотели встречу [с министром], чтобы обсудить. Она ответила: «Встречаться смысла не вижу, пусть письменно изложат предложения».
Далее Светлана Кузеванова припомнила высказанное по телефону предложение ответчика «удалить все посты» в обмен на прекращение уголовных дел, которые были возбуждены на него. «Мы сказали: это физически, организационно невозможно... Какие дела, при чём здесь она — не знаю. Я сомневаюсь [что такое вообще возможно]». Напомним, что министр Тарантова работает в министерстве общественных коммуникаций правительства области, но, насколько публично известно, не имеет второго места работы в правоохранительных органах, чтобы влиять на принятие ими законных решений.
Стороны попытались зафиксировать минимальный «скелет» мирового соглашения: ответчик готов удалить четыре публикации, являющиеся предметом иска, и обсуждать компенсацию расходов, в первую очередь — стоимости лингвистической экспертизы, которая обошлась министру в 135 тысяч рублей.
Представитель истца называет условия, которые, по её словам, устраивали бы истца: «Если обсуждать, то удаление вообще всех публикаций, которые про неё есть в канале, компенсация всех расходов, извинения. Вот об этом можно [говорить]».
Ответчик тут же цепляется за слово «всех» — и снова требует конкретики. «„Всех“ — это ни о чём, это абстракция. Надо конкретно указать. Будем вычленять и перечислять. Она же понимает, что значит „всех“. Она знает, какие публикации про неё... часть — с именем и фамилией, часть — без фамилии, но, допустим, указан „минком“».
— Если это нейтральное про «минком», то это не трогаем.
— «Не понятно, что „про неё“. Там, допустим, одни вопросы — но нет даже суждений. Если мы возьмёмся рассматривать, являются ли сведения „диффамационными“ или „оценочными“, мы ни к чему не придём. У вас позиция по заявленным сведениям: „это всё оценочные“, а у нас — нет. Мы в тупик идём».
Представитель истца возвращает переговоры в рамку: либо «всё, что писалось, удаляется все расходы», либо мирового не получается.
Ответчик пробует спорить о «разумности» расходов на приглашение в качестве представителя медиаюриста из Воронежа:
— Она могла найти юристов здесь, в Белгороде.
— У нас мировое соглашение: она понесла эти расходы уже.
— Мы пока не видим доказательств, подтверждающих [эти расходы]...
— Вы можете мне не доверять, но я обозначаю такие условия. Я говорю о разумности расходов. Есть такое понятие. Мы говорим о мировом [соглашении] и о фактически понесённых [тратах истца]— и об их разумности. Вы это будете говорить, когда мы заявим взыскание судебных расходов.
Дальше в переговорах появляется второй обязательный элемент: извинения. И снова — упираются в форму. Ответчик, в своей манере, доводит до гротеска: «[Чтобы принести извинения, надо] выйти на Соборную площадь, стать на коне? Нет. Зачем? Каким образом [мне нужно принести извинения]?».
Представитель истца отвечает, что ничего экстраординарного не требуется — достаточно использовать «обычную» формулировку, которую нужно опубликовать в телеграм-канале Маликова.
— «Извинения... Я могу прийти к ней в кабинет и сказать: „Извините“? Нет. В канале — как это можно? В обычной общепринятой форме: „Приношу извинения за публикации в отношении Тарантовой...“».
Ответчик раздражается: без разговора «глаза в глаза» договариваться невозможно. «Я поэтому и хотел лично встретиться. Чтобы она пришла, мы сели, и она прямо пальцем показала: „Хочу вот это, вот это — удали, вот это — удали“. По деньгам — вот это, вот это... чтобы личный контакт был».
— Вы можете письменно направить предложения электронной почтой, — предложила консенсус Кузеванова.
— Это оперативный момент. В переговорах проще. Глаза в глаза — дела ведутся.
В итоге стороны не договорились, потому что министр отказалась принимать предложения ответчика. Попытки обсудить новые условия тоже были: блогер Андрей Маликов был готов удалить уже 15 публикаций об истце из своего канала, а далее кулуарно даже поделился с представительницей истца, что написал заявление на министра, которое он может отправить в ФСБ, чтобы силовики проверили, куда и как она выезжала из Белгородской области. Но, как сказал Маликов, он может и не отправить это заявление, если будет заключено мировое соглашение. И эти предложения не возымели силу: мирового не получилось.
Андрей Маликов, фото пресс-службы белгородской митрополии
Вначале были половцы? Ответчик рассказывает, как появился телеграм-канал «Маликов»
Далее мы приведём часть рассказа ответчика по поводу причин, которые привели его к написанию постов, оспариваемых министром. Рассказ был долгим, поэтому мы приводим его с сокращениями.
— Хочу кратко рассказать предысторию. Моему телеграм-каналу в марте будет девять лет. Все эти годы я публиковал только личное мнение, варианты развития событий, свою «экспертную оценку» по тем вопросам, в которых, как считаю, разбираюсь.
Всё началось при прошлом губернаторе. Один из вице-губернаторов сказал мне в лоб: «У тебя, Маликов, два варианта: тюрьма или обочина». Я воспринял это как угрозу и завёл телеграм-канал, чтобы обезопасить себя. Я не журналист и не блогер — как я себя раньше воспринимал — но канал стал для меня способом защиты: потому что меня могли «увезти в лес», «прикопать» и так далее — за мою позицию.
При прошлом губернаторе были попытки давления: проверки бизнеса... Я веду свой блог девять лет на общественно-политические темы, выражаю свою личную точку зрения. В силу воспитания, своей жизненной позиции ненавижу воров...
Мы — вот я и губернатор
— мы блогеры. Но он губернатор, а я вот...
Он не блогер, а я блогер почему-то. Значит,
ненавижу воров — в том числе. И это
повлияло на окончание мною института
ФСБ. Считаю, что... будущий депутатом
горсовета города Белгорода... не единожды
доказывал это делом, а не словами.
Хочу
сказать, что я занимаюсь бизнесом более
20 лет. У меня в Красной Яруге находится
завод металлоконструкций — в 15 километрах
от границы с Украиной. Помимо этого,
после начала СВО я в своём блоге 24 февраля
выразил поддержку своему президенту и
поддержал его. Вот это коротко.
Коротко — зарисовка [обо мне]. Я хотел, чтобы вы [узнали обо мне]...
— Я очень трепетно отношусь к вопросам /обеспечения безопасности нашего региона и нашей страны. Считаю недопустимым воровство, тем более связанное с обеспечением безопасности нашего региона: как на уровне физическом — фортификационные сооружения, так и на уровне ментальном, информационном. Связано это в первую очередь с тем, что я здесь живу, здесь живёт моя семья, мои родные, близкие, друзья. Тем более у меня здесь родился сын — ровно через 9 месяцев, как я сюда приехал. День в день: 26 августа приехал, 27 мая он родился, — проявляет математическую точность в планировании семьи Андрей Маликов, переехавший в своё время в Белгородскую область.
— Про Курскую область — в Суджанском районе — что произошло? — переходит на новую тему ответчик. — Это более 1000 убитых, изнасилованных (ответчик цитирует данные российских СМИ о последствиях захода ВСУ в Курскую область — прим. Ф.). И то же самое могло произойти у нас с пришлыми управленцами (намёк на команду нынешнего губернатора Вячеслава Гладкова — прим. Ф.) . Этого не понять тем, которые прописаны, допустим, в Москве или других городах, и путём приезда — вахтовым способом — они здесь работают. У них семьи, как правило, в другом регионе. Здесь они работают, зарабатывают и уезжают. Где твоя родина? Там, где твоя семья, где твои дети. Им этого непонятно.
Исходя из этого, в своём блоге я неоднократно публиковал информацию, связанную с воровством на защитных сооружениях Белгородской области... Ещё задолго до ареста вице-губернатора [Рустэма] Зайнуллина и бывшего вице-губернатора [Владимира] Базарова публиковалась информация об объёме механизмов воровства на фортификационных сооружениях: в том числе связанных с оплатой, качеством изделий, завышенных объёмах. Назывались конкретные муниципальные районы.
— Считаю, что и моя активная гражданская позиция — с опубличиванием конкретных фактов воровства — привела к арестам, по стечению обстоятельств, — отметил свой вклад в борьбе с коррупцией предприниматель и блогер Маликов. — В тот день, когда арестовали Зайнуллина, примерно в пол-одиннадцатого ко мне в дом прилетел беспилотник. Причём не просто беспилотник, а самолётного типа, с горючей начинкой, с фосфорной жидкостью. Сейчас беспилотники прилетают не просто механические... Ко мне в дом целенаправленно прилетел. Там большое поле, тысяча домов — никогда никто не прилетал. Именно в мой дом прилетел. Он ничем там не заметный — не больше, не меньше, как все другие. Для того, чтобы причинить максимальный урон мне, моему жилищу. Ущерб, нанесённый мне по независимой государственной экспертизе , оказался более 7,5 миллиона рублей. Чудом остались живы моя бывшая супруга и ребёнок... Я это расцениваю как покушение на жизнь — на мою жизнь и жизнь моей семьи. Для меня это очень болезненно. Я сейчас, как бы не показываю, но в глубине души у меня есть переживания. Эта ситуация не могла произойти на пустом месте. Стечения не бывает, — вспомнил тот день Маликов.
Впоследствии он не раз возвращался к своим воспоминаниям об атаке БПЛА на дом, рассказывая, что по факту прилёта беспилотника возбудили уголовное дело, и следователи разбираются в его обстоятельствах. Его фразы про то, что это могло быть неслучайно, вызвали логичный вопрос со стороны истца: в прилёте виновата министр Тарантова? «Нет, третьи лица, которых установит следствие», — уклончиво ответил ей Маликов.
Далее ответчик вернулся к поводу, который собрал судью, его вместе с представителем, представителей истца и журналиста в одном месте, — его публикации, в которых упоминалась министр Оксана Тарантова.
— И каково же было моё возмущение, когда после ареста Зайнуллина указанная информация [о его аресте] в региональной прессе скрывалась и замалчивалась. Реальный факт есть. Я опубликовал этот пост 21-го числа в обед, часа в 3–4, я уже не помню. Напомню: до этого ко мне прилетел беспилотник, тушили и так далее. Как только потушили, у меня появилась информация, я её опубликовал. И я ждал, что любые региональные СМИ [подхватят информацию], потому что это арест вице-губернатора, это серьёзный информационный повод — но я этого не увидел. У меня это вызвало возмущение: почему так происходит? Получается, есть чат, в котором управляют региональной политикой, и получается, все, сговорившись, молчат об очевидном факте.
Я стал, обладая обширными связями, — как блогер и как бывший депутат, — выяснять причины. После этого мне прислали анонимную информацию, что истец — министр общественных коммуникаций — в закрытом чате отдала команду «не спешите с публикацией», потому что «всё не так однозначно», это может дискредитировать губернатора. Арест Зайнуллина может дискредитировать [его руководителя]... Я напомню: Зайнуллин до сих пор числится вице-губернатором. Открываем сайт — смотрим: он ещё действующий вице-губернатор. Вице-губернатор, которому предъявили обвинения.
Факты в выступлении Андрея Маликова действительно были: Рустэм Зайнуллин до сих пор является действующим вице-губернатором, скриншот сайта правительства области
И не публиковалась эта информация почти двое суток (отметим, что у нас на сайте новость о задержании появилась 22 июня после обеда — прим. Ф.) . Двое суток молчали об очевидном факте... Надо быть лицемером, чтобы не признать: есть единое управление всеми региональными СМИ. Даётся команда — или просьба — «давайте спешить не будем». Ну и по факту так оно есть: делаем вывод из того, что происходит, а не из того, была ли команда или не была. Все не могут просто замолчать и не опубликовать. Для СМИ: кто первый опубликовал — тот «оседлал» тему. Для меня это очевидно, — показывает свою осведомлённость в медиапроцессах Маликов.
— После этого я на эмоциях сделал спорную публикацию, которую мы оспариваем в суде, находясь в стрессовом состоянии. Публикация: «Министерство коммуникаций, которое годами рисовало нам образ эдакого честного, настоящего, боевого, проглотило язык и вместо своей прямой работы заметает следы дружбы и былых дел с Зайнуллиным... А сама Тарантова в панике ищет пути отступления, избавляется от документов и ищет варианты укрытия своих украинских связей».
Что такое «пути отступления» в моём понимании: это когда человек временно работает... Я, например, поехал работать в Магадан — у меня там ничего нет, а семья здесь. Что-то начнётся — я вещи взял в чемоданчик и уехал. У меня есть путь отступления. В моём случае, когда я здесь живу — семья, родные, близкие — пути отступления нет. Мне отступать некуда... Эту тему я развил в публикации от 23.06.25 в 11:45.
Я сделал следующую публикацию: «Как метко заметил [в своё личном канале главред „Фонаря“] Андрей Маслов... присоединяюсь к восхищённым словам в адрес редакций... уберите слово „СМИ“. Вы за 30 серебренников от Оксаны Тарантовой предаёте основы профессии и не имеете права считаться журналистами».
Я хотел сказать, что все региональные СМИ находятся в прямом подчинении у истца, так как получают на своё содержание денежные средства из регионального бюджета. По аналогии: есть школа, в ней работает учитель, есть директор. В данном случае — руководитель министерства коммуникаций. Учитель зависит от директора полностью: он не может [ничего сказать против]. Его просто выгонят с работы. То же самое здесь: они получают на своё содержание деньги из регионального бюджета. Известно, что бюджет Минкома в 2025 году составлял в районе 700 миллионов рублей. Половина деревень... люди живут в пунктах временного размещения... А у нас 700 миллионов. Нерационально [тратить эти деньги]. Это бред. 700 миллионов — несоизмеримые факты.
А в этом году сколько? Если со всеми платежами консолидированными — то в районе миллиарда рублей. Миллиард рублей на то, чтобы опубликовать, куда губернатор пошёл, и создать сетку телеграм-каналов, чтобы друг друга репостили и выходили в топ. Это воздух. Нельзя так. Миллиард рублей — половина деревень пустые...
И из этих 700 миллионов рублей треть тратилась на содержание региональных СМИ. Публикация от 25.06: «Так, Оксана Тарантова, тебе самой не смешно? Мятеж в информационном поле: иметь 700 миллионов бюджетных денег и за эти деньги мешать журналистам писать правду про твоего друга Зайнуллина. „Мятеж“ — это в закрытом чате запрещает писать об этом подконтрольным [СМИ], кормящимся на народные деньги».
Ни о каких наличных «заносах» и так далее — нет, не додумывайте за меня. Это к эксперту [который сделал такой вывод]. Я не пойму его логики...
— Я понимаю, что второго срока у губернатора Гладкова не будет. Я понимаю, что это понимают и все вокруг... Это метание. Я об этом и пишу: готовишься к эвакуации. Ничего здесь человека не держит. Села — уехала. Куда уехала — в Москву, Израиль или ещё куда — да ради Бога, ничего не держит. Эвакуация, всё уехала, — продолжает демонстрировать своё знание, которое ему представляется фактом, ответчик Маликов.
И ежу понятно, что это так!
— Чем подтверждается ваше утверждение, что Тарантова «ищет пути отступления», «избавляется от документов» и «пытается укрыть украинские связи»? Вы объяснили, что вам известна некая информация и вы сделали вывод. Но в публикации это написано как утверждение . По закону вы должны доказать достоверность. Давайте хотя бы один сегмент: от каких документов она избавляется? Какие доказательства? — поинтересовалась представительница Тарантовой у Маликова.
— Понятно, что переписок с Зайнуллиным нет — они удалены.
— Это ваше предположение. Какие доказательства? Вы их представили?
— В интернете можно удалить информацию о себе... По Тарантовой информации нет: даже личных страниц в соцсетях («ВКонтакте» есть страница министра Оксаны Тарантовой — прим. Ф.). Это свидетельствует, что интернет «зачищался» — в том числе публикации о прежней жизни, о работе, о том, что она 20 лет политтехнолог, — вновь попытался убедить суд в своих выводах блогер.
— Кроме ваших слов есть подтверждение этому?
— Любой поисковик покажет «ноль информации» — это «закон о забвении». Она этим правом воспользовалась, — уверенно парирует Маликов.
— Это ваш вывод: «Раз информации нет, значит удаляла»? Зачем удалять о себе всё полностью? Предположения не являются доказательствами. Я ещё раз спрашиваю: доказательства у вас есть?.. По «ожидайте расследования» и «махинации»: есть ли доказательства махинаций? Вы пока высказываете личное мнение. Вы говорите, что основывались на показаниях свидетелей. Пока — это слова людей. Показаний в суде не было. Документы покажу... пока так. То есть доказательств пока нет?.. Чем подтверждается ваше утверждение о том, что министр Тарантова «по конским ценникам» закупает публикации у политтехнологов? — продолжала свою вопросную атаку представительница истца.
— Это очевидные вещи. Так работают технологии.
— То есть доказательств нет?
— Нет.
Суд фиксирует: доказательств не представлено. Представитель истца идёт дальше — к посту от 25 июня. Теперь в перечне сразу несколько тезисов: существование «закрытого чата»; якобы действующий запрет писать об аресте замгубернатора Рустэма Зайнуллина; «подготовка министра к эвакуации из региона», «наличие „ручных СМИ“».
— Какие есть доказательства, что запрет действительно был? Что она [Оксана Тарантова ] готовится к эвакуации? И что СМИ — «ручные»? — перечисляет представитель истца.
Ответ ответчика строится на логике наблюдений: « Два дня после ареста замгубернатора — тишина в подконтрольных СМИ. О чём это говорит? О негласном запрете».
— Вы исключаете другие причины? — уточняет Светлана Кузеванова. — Даже гипотетически?
Ответ Маликова без колебаний подтверждает его уверенность в том, что он пишет: « Совпадений не бывает».
Тема «эвакуации» вызывает отдельный спор.
— Что вы имели в виду, когда писали, что она готовится к эвакуации?
— Её здесь ничего не держит. Она не прописана, недвижимости нет. Губернатор не пойдёт на второй срок — значит, собирает вещи.
— Это предположение?
— Да.
— То есть это не эвакуация, а возможность в любой момент уехать?
— Эвакуация — это сел и уехал. Продавать ничего не надо.
Дальше — формулировка «ручные СМИ». Здесь стороны окончательно расходятся в понимании терминов.
— Что вы имели в виду под «ручными»?
— Все СМИ, зависящие от бюджета. Они не могут быть не ручными. Это зависимость.
Представитель истца уточняет:
— То есть «ручной» — синоним «зависимый»?
— Да.
Суд возвращает стороны к следующему блоку — обвинениям в махинациях с деньгами министерства .
— Какие есть доказательства, что в министерстве коммуникаций обналичивают средства?
— Информация от свидетеля. Мы ходатайствуем о его вызове.
— Иных подтверждений пока нет?
— Пока нет.
После этого разговор переходит в юридическую плоскость.
Представитель истца напоминает позицию защиты с прошлого заседания:
— Правильно ли я понимаю: вы считаете все публикации Маликова оценочными суждениями, сделанными на основе информации из интернета и СМИ, без самостоятельной проверки?
— Публикация в СМИ сама по себе является доказательством достоверности фактов.
— Нет, так это не работает, — возражает представитель истца. — СМИ обязаны проверять информацию. Блогеры — нет. Но это не делает перепечатку истиной.
Защита апеллирует к старым публикациям 2017 года, которые никто не оспаривал, в том числе через «право на забвение». «Если информация недостоверна, лицо вправе потребовать её удаления. Этим правом никто не воспользовался — значит, информация достоверна», — перенимает логику своего доверителя представитель ответчика.
— Это право, а не обязанность, — парирует оппонент. — Отсутствие обращения не делает информацию правдой.
Спор становится жёстче: «Андрей Иванович, это словоблудие и популизм», — бросает представитель истца.
Суд задают ключевой вопрос: « Есть ли у блогера обязанность проверять достоверность публикуемых фактов? »
Ответ защиты: «Он проверял. Всеми доступными способами. В интернете».
— То есть проверка — это поиск в интернете?
— Да.
— Меня поражает: у вас ни одного доказательства! Вы пришли и пытаетесь тут что-то изобразить... Мы полагаем: представлены все необходимые для объективного и правильного рассмотрения спора доказательства. Достоверности сведений мы не увидели. Мы увидели лишь попытки уйти от ответственности через аргумент, что оспариваемые четыре материала — это „оценочные суждения“. Но подтверждения этому в материалах дела нет. Наоборот — есть судебная экспертиза, наши пояснения... Ответчик до сих пор не выполнил свои обязательства и не доказал достоверность. Поскольку сведения недостоверные, порочащие, касаются моей доверительницы и выражены в форме утверждения о фактах — налицо признаки, предусмотренные статьёй 152... Мы полагаем, что исковые требования должны быть удовлетворены в полном объёме, — сформулировала позицию представительница истца.
А 5 миллионов не много?
Один из главных вопросов, волновавших сторону Ответчика, был связан с размером моральной компенсации, которую заявила в иске министр Оксана Тарантова — 5 миллионов рублей.
— Какие-то доказательства тому, что «репутация [министра] запятнана»... есть? — поинтересовался Андрей Майсак.
— Её пояснение только, — ответила представительница министра.
Ответчик перечисляет конкретные формулировки из пояснений министра: «апатия», «бессонница», «постоянная тревога». «Доказательства будут, что есть апатия, бессонница?», — уточнил Майсай.
Представитель истца отвечает прямо: медицинских справок не будет.
Ответчик иронизирует, выводит к сумме: «Вы просите 5 миллионов. Почему именно эта сумма?».
Представитель истца объясняет: «Компенсация морального вреда устроена так: сумму истец определяет субъективно по своим ощущениям. Дальше суд проверяет на разумность, соразмерность, практику... Не я определяла пять миллионов. Определила истица. Наверное, были причины считать, что эта сумма соразмерна вреду».
Ответчик снова пытается «обнулить» доказательность: «Пояснение стороны — это только слова».
Представитель истца повторяет: «Это доказательство в соответствии с Гражданским процессуальным кодексом России. Не всё может быть доказано справками. Иногда пояснение стороны — единственное возможное доказательство».
Андрей Маликов, фото из личного архива блогера
Сторона Маликова наносит ответный удар — свидетель
Единственным свидетелем, которого привёл ответчик в зал суда, стал бывший сотрудник ТРК «Мир Белогорья», который в течение года исполнял обязанности пресс-секретаря белгородского губернатора Денис Новосёлов.
— Я неожиданный поворот в этом сериале, — так представил себя суду Новосёлов. — Хотел бы сказать преамбулу, почему я здесь. Для меня это важно. Здесь близкие для меня люди. Я считаю Андрея Маликова близким человеком. К [истцу] Оксане Вадимовне [Тарантовой] тоже отношусь с уважением. Это люди, с которыми я работал.
— Близкие — в каком смысле? Родственники?
— Нет. Близкие по духу, по мировоззрению. Я работал с ними и отношусь с большим уважением.
— В какой период вы работали?
— С Оксаной Вадимовной Тарантовой — с февраля 2024 года по февраль 2025 года. И, по большому счёту, из-за Андрея Алексеевича Маликова я покинул этот пост. Хотел бы это пояснить.
— Давайте без преамбул. Отвечайте на вопросы.
— Для меня важно сказать, почему я здесь... Меня пригласили на должность пресс-секретаря губернатора Белгородской области Вячеслава Владимировича Гладкова. В феврале 2024 года состоялось собеседование, в марте я приступил к работе в администрации.
— Когда и по какой причине вы уволились?
— В феврале 2025 года. Моё увольнение фактически произошло после одного телефонного разговора. Я самовольно, без уведомления Оксаны Вадимовны встретился с блогером и предпринимателем Андреем Маликовым. Я пытался договориться о коммуникации, чтобы он не публиковал материал об Оксане Вадимовне. Мы встречались один раз в жизни — тогда, и второй раз сегодня в суде. Тогда мы договорились, что он не будет публиковать материалы [об Оксане Вадимовне] в течение полугода. Когда позже он позвонил, сказал, что сдержал слово и просит справедливости, я счёл правильным прийти в суд...
— В период вашей работы как было устроено взаимодействие министерства общественных коммуникаций с региональными СМИ? Существовал ли закрытый чат?
— Существовал рабочий чат для координации позиций.
— Вы в нём состояли?
— Да. С апреля 2024 года до моего увольнения в феврале 2025 года.
— Угу. А вы добавлены в этот закрытый чат когда?
— В начале февраля 2025 года. Этот чат — не уникальная история. В нём состоят журналисты [региональных СМИ] и пиарщики администрации.
— Журналисты всех региональных СМИ там состоят?
— Нет. Не всех. Есть СМИ, которые в чате не состоят. Там, насколько помню, было человек 15–20. Сейчас уже трудно вспомнить точно.
— Кто там обычно состоит?
— Как правило, главные редакторы либо редакторы, отвечающие за политические обзоры: те, кто формирует редакционную политику. Это нормальная практика, не уникальная для нашего региона — такое есть и в других областях. В этом нет ничего «запретного» или «секретного».
— В чём выражается «контроль» журналистов?
— Я бы не хотел отвечать на этот вопрос... Честно говоря, не понимаю, как это относится к делу...
— Вопрос к свидетелю: в закрытом чате, в частности по информации об аресте Рустэма Зайнуллина, были какие-то указания?
— Свидетель не может это подтвердить. Его не было в этот момент в закрытом чате, — вступила в диалог представитель истца.
— Хорошо, тогда вообще: бывали ли в чате просьбы к СМИ «придержать» какую-то информацию?
— Мы не оспариваем ничего, кроме утверждения про указание по аресту Зайнуллина. Зачем мы это спрашиваем у свидетеля? — продолжила Кузеванова.
— Публикация была 23 июня 2023 года. Вы на тот момент работали?
— Нет.
— Ещё вопросы есть?
— Да. Что вы можете пояснить по работе автономной некоммерческой организации — «Консалтинговое агентство социального мониторинга и массовых коммуникаций»? Взаимодействовали вы с ней или истец? Чем это агентство занимается, как финансируется?
— Не знаю. Возможно, такое агентство существует, но я с ним не сталкивался и не понимаю, о чём речь.
— Ещё вопросы есть?
— Да. Можете прокомментировать: «Ожидайте расследования на тему махинаций с деньгами министерства коммуникаций. Бюджет 700 миллионов в год... обналички... будет много интересного, включая документы, тесные взаимоотношения Юлии Стрябковой и Оксаны Тарантовой...». Были ли какие-то нарушения при выплате зарплаты вам? Как происходили начисления: наличными, на карту, через какие-то ИП или фирмы? По этому поводу заявлен другой свидетель, но хочу уточнить: вам когда-нибудь выдавали наличные деньги «в конверте»?
— Это имеет отношение к существу?
— Имеет отношение. Вопрос к свидетелю: получали ли вы зарплату «в конверте»?
— Какое это имеет отношение?
— Это относится к публикации.
— Я получал от «Мира Белогорья» на зарплатную карту 50 тысяч рублей.
— Несколько раз с перерывами? То есть два месяца получали, три месяца — нет?
— Я был трудоустроен.
— То есть трудоустроены вы были там?
— Раз зарплату получил — значит, был трудоустроен. Но я работал пресс-секретарём, и это у меня не отнять.
— Мы не пытаемся «отнять». Работодатель у вас был кто: «Мир Белогорья»?
— Работодатель мой была администрация Белгородской области.
— Деньги от кого получали?
— «Мир Белогорья»...
Денис Новосёлов, фото из архива bloknot-rostov.ru
— Правильно понимаю: причиной увольнения стало то, что вы пошли общаться с Маликовым без ведома вашего непосредственного руководителя — Тарантовой? — задала вопрос представительница истца Тарантовой.
— Да, абсолютно верно. Уважаемый суд, я бы хотел буквально пару минут уделить этому — для меня это важно. Именно поэтому я здесь. Поводом моей встречи с Маликовым была история серии публикаций Андрея Алексеевича в телеграм-канале. Она касалась подхода к освещению деятельности губернатора... И моей задачей, как я её видел, — как пресс-секретаря губернатора — было работать с медиа. Я понимал: человек, которого многие воспринимают как врага, может быть переговороспособен. Оксана Вадимовна — уникальный переговорщик, один из троих сильнейших, которых я видел. Но они по каким-то причинам договориться не могли, и эта война — бессмысленная и беспощадная. Она длится уже два года: два талантливых человека не могут найти точки соприкосновения и грызут друг друга в публичном поле — через суды, через общих знакомых... Моя задача была — помирить и расставить акценты. Потому что в публикациях Андрея Алексеевича, на мой взгляд, иногда были перегибы и в отношении Вячеслава Владимировича, и в отношении Оксаны Владимировны — я за них публично «вписывался».
— С какого времени, если кратко?
— Это были публикации с начала 2024 года.
— То есть критика в адрес Тарантовой — с начала 2024-го?
— Оксана Вадимовна подавала на Андрея Алексеевича в суд в начале 2024 года. Если память не изменяет, в мае.
— И в полицию — отказной материал был.
— Да. Итогом наших переговоров было то, что я объяснял Андрею Алексеевичу... И к чему я веду: на тот момент Андрей Алексеевич признал доводы «от и до» и сказал: «Я обещаю не публиковать материалы про Оксану Владимировну и сменить тональность в публикациях про губернатора». И публично извинился. И впоследствии, насколько мне известно, Андрей Алексеевич выполнил условия, о чём мне доложили. Но меня всё равно уволили. Потому что встреча была несанкционированной — с человеком, которого все считают врагом.
Я приехал сюда, чтобы завершить то, что начал в начале 2025 года. У меня до сих пор незакрытый гештальт. Оксана Вадимовна не верит, что с этим человеком можно договориться. У неё есть подозрение, что он «не переговороспособен». Я на своём опыте вижу, что с ним можно договориться. Он адекватен. Его канал — уникальная штука для региона: он делает то же, что и «Фонарь» и другие СМИ — оповещает. С ним надо работать. Он переговороспособен. Он не злодей. Он приносит пользу обществу.
Если
договориться с Маликовым удалось мне
— человеку без таких ресурсов, авторитета
и опыта переговоров, — я уверен, что и
Оксане Вадимовне удастся.
Почему я
здесь: я бы хотел, чтобы после этого
процесса он также извинился перед
Оксаной Вадимовной. Это моя цель. Я хочу
помирить двух талантливых людей, которые
два года не могут найти точки
соприкосновения. У каждого из них есть
сильные стороны, и он переговороспособен.
А «вскрывать нарывы», «копаться»,
устраивать телешоу — «кто чей муж, кто
где работал, куда идут деньги» — мне
кажется, это ниже нашего достоинства,
потому что мы живём в мире, когда идёт
спецоперация.
— А с какой целью вас Маликов пригласил/позвал?
— Он сказал, что против него сфабриковано дело... какими-то другими словами. Юрист звонил мне раз десять — я каждый раз отказывал. Потом позвонил сам Маликов. И главным аргументом было: «Я в своё время выполнил перед тобой просьбу — полгода не публиковал ничего про Тарантову. Сейчас Оксана Вадимовна подала на меня в суд». Мне показалось важным приехать. Мне казалось важным, чтобы эти два человека встретились, заключили мировую: чтобы Андрей Алексеевич извинился, а Оксана Вадимовна сказала: «Окей».
— Правильно понимаю: вам не сообщали, о каких именно фактах вас будут опрашивать? И ещё: вы читали публикации, которые являются предметом настоящего спора?
— Нет, я не читал. Не следил. Единственное, что проверил: были ли публикации про Тарантову в тот период, о котором мы договорились с Андреем Алексеевичем. Действительно, их не было — до июня 2025 года, по-моему.
— То есть оценить достоверность сведений в материалах, из-за которых мы сейчас в суде, вы не можете, потому что вы их не читали.
— Да, я их не читал.
— Вопросов больше нет.
— Скажите, телеграм-канал Маликова вы периодически читаете, просматриваете?
— Просматривал, когда работал. Там в основном региональная политика: местные темы, немного федеральных. Канал достаточно «зубастый», больше про политику, меньше про бизнес... Я правда искренне хочу, чтобы эти два человека помирились и дальше приносили совместную пользу. И чтобы Андрей Алексеевич извинился...
Андрей Маликов, фото из личного архива
Не мнения, а факты
Во время прений представительница Истца Светлана Кузеванова ещё раз подробно изложила позицию своей доверительницы.
— Уважаемый суд, у нас рассматривается дело о диффамации. Это всегда попытка найти баланс между двумя конкурирующими правами: правом моей доверительницы на защиту репутации и правом ответчика на свободу слова и свободное распространение информации. Мы понимаем: свобода слова — важнейшая ценность. Но право человека говорить всё, что он думает, заканчивается там, где начинается право другого человека — право нашей доверительницы на защиту чести и достоинства, — обратилась к правам и свободам медиаюрист.
— В этой категории споров бремя доказывания распределяется так: истец доказывает факт распространения сведений и их порочащий характер. Ответчик — достоверность всех утверждений о фактах, которые он распространил. Пять месяцев мы находимся в судебном процессе. И, на наш взгляд, за это время ответчиком не было представлено ни одного доказательства, которое соответствовало бы требованиям процессуального закона и подтверждало соответствие действительности той информации, которую Маликов распространил.
Ходатайств было очень много — порядка двух десятков. Но, на наш взгляд, они не преследовали реальной цели доказать, что написанное Маликовым о Тарантовой соответствует действительности. Я намеренно так формулирую, потому что все заявленные ходатайства ни содержательно, ни процедурно критики не выдерживали. Ответчик скорее пытался запросить информацию: либо не относящуюся к делу; либо такую, которая в принципе не может подтвердить опубликованные сведения; либо просто затягивал процесс.
И Маликов, и представитель ответчика постоянно пытались и нас, и суд перевести спор в плоскость «оценочных суждений» — доказать, что всё сказанное Маликовым является мнением. Мол, у него было тяжёлое психологическое и эмоциональное состояние, «рука дрогнула», он где-то ошибочно не поставил слово «предположительно», не отметил, что это мнение. Но на самом деле он считает: всё, что написал, — это оценка, и он имел на это право. Если мы посмотрим на то, что ответчик называет «оценочными суждениями», то там такие фразы: «Тарантова уничтожает документы»; «участвует в незаконных схемах с квартирой, в которой проживал губернатор»; «препятствует законной деятельности СМИ, запрещает писать об аресте вице-губернатора, фактически вводя цензуру»; «платит деньги СМИ, чтобы они не публиковали информацию»; «участвует в махинациях с бюджетными средствами министерства, занимается обналичкой, „леваком“»; «закупает публикации по завышенным ценам у региональных политтехнологов»; «готовится к эвакуации из Белгородской области»; «имеет „ручную АНОшку“» и так далее.
В материалах дела имеется лингвистическая экспертиза. Специалист в области русского языка провёл исследование и разграничил: что является утверждением о факте, а что — оценкой. Но даже без специальных познаний, как носители русского языка, мы видим: эти формулировки не могут быть «оценкой». Это утверждения о фактах. Причём о фактах, из которых следует, что Тарантова нарушает закон, действует недобросовестно, непорядочно, неэтично. Распространение подобных утверждений допустимо только при проверке их достоверности либо при представлении доказательств в суд.
Что у нас с доказательствами? По сути, все «аргументы» ответчика сводились к четырём повторяющимся тезисам, которые звучали как: «это очевидно», «ну а как иначе», «понятное дело», «и ежу понятно»...
Все эти домыслы, бесконечные догадки, «очевидные» выводы и нелогичные суждения — это визитная карточка ответчика в этом процессе. Вместо доказательств достоверности — умозаключения о том, как «должно быть» и «как могло развиваться».
Единственным более-менее относящимся к делу «доказательством» среди почти двух десятков ходатайств были показания Новосёлова. Но они не подтвердили спорные утверждения...
Отдельное недоумение у меня вызывает позиция ответчика о том, что информация в интернете априори достоверна, раз она опубликована в СМИ: мол, СМИ обязаны проверять, значит, там правда. И второй тезис: пересказ информации из интернета якобы всегда носит «оценочный характер», независимо от содержания. То есть, если это взято из интернета — значит, можно свободно распространять. Но публикации в интернете сами по себе не подтверждают достоверность. «На заборе» тоже пишут — мы же не считаем это автоматически правдой.
Кроме того, представитель ответчика пытался убедить суд, что если моя доверительница не подала заявление о реализации «права на забвение», то информация в интернете «значит достоверна», раз она «не приняла меры». Во-первых, закон не требует от каждого человека ежедневно проверять миллиард материалов о себе и при несогласии обязательно обращаться по «праву на забвение». Во-вторых, вывод «не удалил — значит правда» — это крайне кривая логика, и она не должна применяться в этом споре.
Оксана Тарантова, фото с личной страницы ВКонтакте
Отдельного внимания заслуживают попытки Маликова убедить истицу в необходимости заключить мировое соглашение. Несколько раз предлагались разные варианты, но каждый раз — в форме неэтичных переговорных приёмов. Сначала нам сообщили, что Тарантова должна «закончить все уголовные дела» в отношении Маликова. Потом он настаивал, что его условия настолько «выгодные», что если мы сейчас не согласимся, то «потом увидим» — будет «вброшена» новая информация, и «нам будет не очень хорошо». «Лучше сейчас», иначе «потом будет хуже».
Последнее предложение о мировом, которое мы не озвучивали в суде, звучало в коридоре после перерыва вчерашнего заседания: Маликов сказал, что подготовил заявление в ФСБ о проверке законности выезда Тарантовой за границу. И что оно «будет лежать до пятницы следующей недели в закромах»: он «готов подать», но «ждёт», если Тарантова ему «что-то напишет». Подобные попытки давления больше похожи не на желание заключить мировое соглашение, а на торг, манипуляцию, шантаж и вымогательство, — вскрыла суть кулуарного предложения ответчика Кузеванова.
— И последнее, что важно сказать. Репутация — ценность. Создать её сложно, особенно человеку, занимающему серьёзный публичный пост. Это огромный труд. Разрушить — можно одним «небрежно вброшенным» фактом или провокацией. Особенно тяжёлый вред возникает, когда такая информация распространяется в канале с широкой аудиторией. Канал Маликова — около 13 тысяч подписчиков — это серьёзная информационная сила. И в этой связи на него ложатся повышенные обязанности: если он берётся быть блогером, общественным деятелем, критиком государства и источником общественно значимой информации, он обязан особенно тщательно контролировать и форму подачи, и доказанность содержания, — тоже обратилась к особенностям работы медиа представительница истицы.
— Мы полагаем: посты о Тарантовой с утверждениями о нарушении закона не подтверждены ничем — ни одним допустимым и относимым доказательством. Эту информацию прочитали тысячи людей. Моя доверительница выстраивала репутацию 20 лет, по крупицам: образ профессионала, честного чиновника, человека, который делает свою работу на благо страны. И в этой ситуации идти на условия мирового соглашения в том виде, в каком их предлагает Маликов, — неразумно. У неё нет инструментов, которыми пользуется Маликов: она не ведёт блог, не выступает в соцсетях, не делает публичных заявлений. Поэтому она добивается справедливости правовыми способами — теми, которые у неё есть.
А каковы аргументы ответчика?
Представительнице истца парировал представитель ответчика Андрей Майсак. И вновь он обратился к, похоже, главному моменту, который волновал ответчика, — размеру моральной компенсации, который запросила министр Тарантова.
Андрей Майсак (слева) и Андрей Маликов (справа), фото Владимира Корнева, 2015 год
— Начну с размера компенсации морального вреда, потому что об этом в выступлении представителя истца ничего не было сказано. Дело в том, что в материалах дела, кроме личного мнения истца о том, что у неё нарушены честь, достоинство и деловая репутация, ничего больше нет.
Истец не представил по делу ни свидетельских показаний, ни каких-либо других доказательств. В ходе рассмотрения звучало, что коллеги истца якобы говорили: «мы читали», «нарушается право», но кроме слов истца этот факт ничем не подтверждён: свидетели не представлены, пояснений суду не дали. Нет и писем от общественности: «как же так, министра оскорбили» и так далее...
Единственное доказательство в материалах дела со стороны истца — судебная лингвистическая экспертиза. Но в ходе рассмотрения было установлено, что эксперт ненадлежащим образом был предупреждён об уголовной ответственности, права и обязанности эксперта в надлежащем порядке не разъяснялис ь (данный вывод сделала сторона ответчика — прим. Ф.). С точки зрения закона это доказательство является недопустимым.
С нашей стороны представлено другое доказательство: лингвистическое исследование Экспертно-криминалистического центра. Его подписали, на секундочку, два сотрудника полиции. И в этом исследовании указано, что спорные фрагменты публикаций не содержат утверждений о фактах. Это исследование выполнено специалистами, которые проводят такого рода исследования постоянно, у них «поточная» практика и значительный опыт — в отличие от негосударственного судебного эксперта, который не делает такие исследования ежедневно в таком объёме. И главное: исследование выполнено без нарушения процессуальных норм.
В итоге у нас два письменных доказательства, равных по юридической силе (а исследование ЭКЦ, по сути, даже выше по «процессуальной чистоте»), и они противоречат друг другу: одно говорит, что утверждений о фактах нет, второе — что утверждения о фактах есть. Мы пытались устранить противоречия, просили суд назначить соответствующие экспертизы — лингвистическую, психологическую, дополнительную. Нам было отказано.
Теперь о размере компенсации морального вреда — 5 миллионов рублей. При определении компенсации должны учитываться индивидуальные особенности лица, которое просит компенсацию: какие права нарушены, характер страданий, их выраженность. Моральный вред включает физические и нравственные страдания. Про физические страдания нам было сказано, что их у истца нет, и письменных доказательств этому в материалах дела нет. То есть вред здоровью не заявлен и не подтверждён. Остаются только нравственные страдания. Но и они ничем не подтверждены, кроме слов истца. Их можно фиксировать: например, свидетельскими показаниями, документами, медицинскими данными — ничего такого в деле нет.
Мы считаем, что 5 миллионов рублей — сумма чрезмерно завышенная. Это не восстановление нарушенного права, а способ воздействия на ответчика, по сути — «месть» за его гражданскую позицию и попытка остановить дальнейшие публикации. Никакими доказательствами такой размер не подтверждён...
Что решил суд?
Суд обязал блогера и предпринимателя Андрея Маликова в течение трёх дней с момента вступления решения суда в законную силу удалить не соответствующие действительности, порочащие честь, достоинство и деловую репутацию Тарантовой Оксаны Вадимовны сведения из публикаций, обязать его опровергнуть указанные сведения, размещённые в Telegram-канале «Маликов» и взыскать компенсацию морального вреда в размере 50 тысяч рублей. В остальной части требований Истца суд отказал.
Позже министр Оксана Тарантова пояснила, что в иске попросила ответчика перечислить компенсацию морального вреда, взысканную в её пользу, на счёт НКО «Фонд помощи раненым детям Белгородской области». Данная организация в регионе создана по инициативе губернатора Вячеслава Гладкова, и деньги, которые поступают на её счёт, расходуют на помощь детям и подросткам, пострадавшим при атаках ВСУ.
***
Будет ли подавать ответчик апелляцию на решение суда? Публично он об этом ничего не сообщал.
— Когда получим печатную версию решения суда первой инстанции по гражданскому иску Тарантовой, то подробнее напишу и про сам иск, и про вопросы, которые мы задавали стороне истца, и про наши ходатайства, и про показания свидетеля, которого по словам юриста Тарантовой, мы использовали в тёмную. Ох, оказывается, какой коварный Маликов, что для того чтобы человек сказал правду, его, по их представлениям, надо использовать в тёмную. То ли ещё будет, — так спустя несколько дней написал у себя в канале ответчик.
Добавим, что параллельно в другом суде идёт рассмотрение уголовных дел на предпринимателя и блогера Андрея Маликова подозревают в злостном неисполнении судебного решения, а также в оскорблении чиновника в своём канале. Поста с оскорблением уже нет, свою задолженность, как ранее заявлял предприниматель, он уже перед заказчиком погасил, но дело дошло до суда, и сейчас там опрашивают свидетелей и изучают письменные доказательства. Ближайшее заседание запланировано на 19 февраля.
