Белгородская старина. Декабристы в Белгороде

Редакция «Фонаря» вместе с автором блога «Белгородский обозреватель» Дмитрием Романенко при согласии дочери Александра Крупенкова Наталии публикует десятую главу из книги «Белгородская старина». Она называется «Декабристы в Белгороде».

Члены тайных декабристских обществ, как известно, пла­нировали вооружённое выступление против самодержавия на 1826 год. Внезапная кончина никогда не болевшего Алексан­дра I резко переменила их планы. Войска начали присягать брату умершего императора великому князю Константину Павловичу. Вскоре, однако, выяснилось, что Константин отка­зывается от престола и уступает его младшему брату Николаю.

В документальной и художественной литературе подробно описано, как происходила присяга и переприсяга. Описание событий в Белгороде накануне восстания декабристов оста­вил секретарь Сената Николай Маркович Колмаков, прожи­вавший в то время ещё мальчиком в Белгороде:

«Летом 1825 года император Александр I, при проезде в Таганрог, посетил Белгород. Коляска его была жёлтая, это был любимый цвет его царствования, а при императоре Ни­колае цвет этот заменён синим. По приезде в Белгород государь прямо направился в жен­ский монастырь, где в то время жила на старости лет дво­ра Екатерины II статс-дама, восприемница его, императора Александра, от купели, — Анна Иродионовна Чернышёва — супруга генерал-фельдмаршала графа Захария Григорьевича Чернышева...

Анна Иродионовна была иногда богомолка, а иногда грозная и своенравная женщина. Она умерла в Смо­ленске в 1830 году, 85 лет от роду, и погребена в тамошнем женском монастыре. Зимою того же года жители города Белгорода встречали уже государя Александра мёртвого: печальная колесница его направлялась из Таганрога в Петербург, а гроб с останками его поставлен был в местном соборе. Через несколько недель после сего жители Белгорода, а равно и ученики местного училища, несмотря на их малолет­ство, присягали императору Константину Павловичу, а немного спустя нас, учеников, снова повели в церковь присягать импе­ратору Николаю Павловичу. Само собою, мы не понимали этой перемены; нас, мальчуганов, привели в церковь, поставили пред алтарём, велели поднять кверху два пальца правой руки и по­вторять вслед за священником слова присяги. Теперь причина перемены в престолонаследии ясна, а тогда была очень тёмною. Немудрено, что так называемые декабристы воспользовались этим и погубили массу невинных солдат, говоря, что цесареви­ча Константина заставили насильно отказаться от престола».

Не будем спорить с автором о его оценке восстания дека­бристов. В данном случае для нас важны не взгляды мему­ариста на события 14 декабря 1825 года, а то, что он един­ственный из современников оставил для потомков описание событий в Белгороде, связанных с восстанием декабристов.

Немалый интерес представляет для белгородцев и лич­ность графини Анны Родионовны Чернышёвой. Чем же она интересна нам?

В первую очередь тем, что Анна Родионовна была близкой родственницей декабристов Захара Григорьевича Чернышёва и Фёдора Федоровича Вадковского, приходившимися ей вну­чатыми племянниками, а также Александрины Муравьёвой, поехавшей в добровольное изгнание в Сибирь к осуждённому на каторгу Никите Михайловичу Муравьёву. Об Анне Черны­шёвой стоит сказать особо, так как она имеет непосредствен­ное отношение к малоизвестной странице истории Белгорода, связанной с пребыванием в нашем городе декабристов.

Анна Родионовна — старшая дочь генерал-майора барона Родиона Кондратьевича фон Веделя, чьим родовым гнездом была слобода Венделевка (Вейделевка, ныне посёлок город­ского типа Белгородской области — прим. автора), и его супруги Анастасии Богдановны (урождённой Пассек). В очерке Д.Д. Рябинина «Графиня Анна Чернышёва» дана обстоятельная характери­стика этой своенравной женщины:

«Вельможа настоящая, гордая, пышная и ох какая кру­тая да капризная. Всё у ней выходило невзначай и време­нем: когда милость, а когда и гроза. Часом, бывало, станет вдруг богомольна, милостива, обходительна, и тогда уж до­брым делам конца и меры нет. По целым неделям Богу мо­лится и постится, словно схимница какая, бедных людей и нищую братию щедро награждает, допускает к себе всякого, кто имеет просьбу к ней, и всем-то помочь старается; бла­годетельствует, по церквам и монастырям деньги без счёту сыплет; а в иное время, что чаще бывало, просто и приступу к ней нет, такова делалась грозна и капризна; всех то она тиранит и в страхе держит; всякого, кто бы ни был, норовит обидеть и оборвать. Не токмо что наша братия, рабы её, а и сильные люди по струнке перед ней ходили, а уж эти разные судейские чиновники, исправники там да заседатели, те про­сто тряслись перед нею и не смели являться без зова. И как, бывало, найдёт на неё грозный стих — что тогда терпели от неё прислуга и все домашние, этого и вообразить невозмож­но. За всякую пустую провинность была беда неминучая, да какое за провинность? За ничто! Никак, бывало, к ней не приноровишься, ничем угодить не можешь. А в добрый-то час иному и совсем худо дело с рук сходит; ну, под сердитую руку, жалости у ней не было; тогда уж спуску не давалось. Графиня секла людей больно и часто. Случалось, что и не вставали после розог и плетей, а ответу за то не бывало, по­тому в большой силе она состояла, и ей все было нипочём».

А вот ещё один отзыв о графине Анне Чернышёвой Яко­ва Ивановича Де-Санглена, опубликованный в 1883 году в «Русской старине»:

«Возможно ли умолчать о графине Анне Родионовне Чер­нышёвой? Сколько осталось в неизвестности её благодеяний! Потому что она тщательно старалась скрывать их. Как-то услышала она об одной вдове почтенного чиновника, кото­рая, по бедности, мыла кружева на бедную старуху, обраща­ющуюся с ней очень дурно. Она купила ей дом, снабдила её всем нужным, определила ей денежную пенсию, и эта обла­годетельствованная ею вдова умерла в полной уверенности, что всё это получила она от Ф.П. Ключарёва, бывшего тогда адъютантом у графа Захара Григорьевича Чернышёва, и от жены Ключарева, потому только, что они были исполнителя­ми воли графини».

В молодости Анна Родионовна вышла замуж за одного из самых богатых людей России Захара Григорьевича Чернышё­ва. Отец её мужа — Григорий Петрович, давший богатство и славу этой фамилии, начал карьеру денщиком у Петра I. Бла­годаря природным способностям и врождённой хватке, госу­дарев денщик был осыпан царскими милостями. За участие в Северной войне он получил титул графа и звание генерал-аншефа. Своим сыновьям он оставил поистине несметные бо­гатства: их поместья раскинулись в Подмосковье, Орловской, Рязанской, Могилевской, Воронежской губерниях. «По воспо­минаниям близких свидетелей, — пишет историк Н.М. Дружи­нин, — Чернышёвы жили барской жизнью широкого разма­ха... Усадьба производила впечатление богатства и изобилия. В доме имелись многочисленная дворня, особый штат учите­лей, собственный доктор, домашний художник, хороший крепостной ор­кестр, сформированный иностранным капельмейстером; зимой и летом чере­довались непрерывные концерты, ка­валькады, фейерверки и танцы».

После смерти московского гене­рал-губернатора Захара Григорьевича Чернышёва его богатейшие имения перешли его брату Ивану Григорьеви­чу, но тот передал их в пожизненное владение вдове умершего брата дей­ствительной статс-даме Анне Родио­новне Чернышёвой, которая на склоне лет проживала в Бел­городском Рождество-Богородицком женском монастыре. И хотя она уже редко выезжала в столицу, в царском доме пом­нили и уважали старую графиню. Император Александр I и его супруга прислушивались к мнению Анны Родионовны и считали своим долгом с приездом Чернышёвой в Петербург принимать её в своём дворце. Графиня жила в монастыре в уединении. Она почти никуда не выезжала и находила уте­шение в религии и благотворительности.

Большую радость доставляли одинокой бездетной старухе приезды к ней служившего в Обояни внучатого племянни­ка Фёдора, который уже в то время состоял членом тайного общества.

Блестящий офицер, талантливый поэт и композитор Фёдор Фёдорович Вадковский происходил из богатой аристократиче­ской семьи. Его отец был сенатором, мать — урождённая гра­финя Чернышёва. Фёдор получил отличное образование, обу­чаясь в Московском университетском благородном пансионе и частных пансионах Петер­бурга. В январе 1818 года поступил на службу пра­порщиком в лейб-гвардии Семеновский полк, а через два года был переведён юн­кером в Кавалергардский полк. В 1823 году Фёдор Вадковский был принят в тайное Северное общество, однако в первое время ему не удалось проявить здесь свои необычайные способ­ности и неутомимую энер­гию. Вадковский горел желанием действовать, но члены Северного общества не проявляли активности. И только с появлением в Петербурге руководителя Южного общества Павла Ивановича Пестеля Вадковский оживился: близко познакомился с ним, вступил в Южное общество и стал одним из самых активных членов Петербургской ячейки Южного общества, созданной по инициативе Павла Пестеля.

Агитационная работа в Петербурге продолжалась недолго. За распространение среди солдат антиправительственных пе­сен и «преступные разговоры» Фёдора Вадковского выслали из Петербурга в квартировавший в городе Обояни Курской губернии Нежинский конно-егерский полк. Обосновавшись в этом небольшом городке, Вадковский стал искать едино­мышленников. Но здесь, в провинции, он столкнулся с людь­ми, которым были чужды новые веяния времени. Потеряв надежду найти соратников среди офицеров своего полка, Вадковский решил установить связь с губернским городом. По долгу службы ему часто приходилось бывать в Курске — нести караульную службу, выполнять различные поруче­ния командования, связанные с регулярными поездками в губернский город. Вскоре Вадковский добился разрешения переселиться на местожительство в Курск. Круг его знако­мых значительно расширился, но заниматься революцион­ной пропагандой стало значительно тяжелее, за ним был уч­реждён тайный полицейский надзор. За месяц до восстания на Сенатской площади он писал Павлу Пестелю:

«С начала моего изгнания я должен был подчиниться си­стеме слишком тягостной для моих чувств, вам известных. Я должен был умерить свой пыл, застегнуться на все пу­говицы, должен был обманывать, и я это делал... за мною ходили по пятам, непрерывно следили за моим поведением, записывали имена лиц, меня посещавших, и тех, у кого я бывал, а мои начальники имели предписание следить, не пытаюсь ли я влиять на молодёжь, — и обо всём доносили раз в месяц».

И всё же, несмотря на постоянную слежку, Вадковский развернул активную деятельность. Он хорошо понимал, что тайное общество, членом которого он состоял, ещё очень слабое и нуждается в преданных людях. В поисках их Фё­дор Вадковский ездит по городам Курской и соседних губер­ний. Бывал он и в Белгороде.

Анна Родионовна любила вести с внучатым племянником долгие беседы. Ворчливая старуха не боялась даже выска­зывать своё недовольство в адрес царствующего монарха. Прожившая молодые годы в царствование Екатерины II, она считала XVIII столетие «золотым веком» и никак не могла привыкнуть к другим порядкам. С детства воспитанная в духе преклонения престолу, она и в мыслях не допускала, что её любимый Фёдор с друзьями уже давно замышляет свержение самодержавной власти и именно ему поручено «совершить удар государю на придворном балу во дворце». И уж совсем нелепой показалась бы ей мысль о том, что в Белгороде, под её кровом, свили гнездо заговорщики. А это было действительно так.

Управляющим имением Анны Чернышевой был грек Яков Николаевич Булгари — энергичный, неугомонный и крайне болтливый человек, что не раз причиняло ему неприятности по службе и, в конце концов, привело к аресту по делу де­кабристов. А сначала карьера Якова Булгари складывалась удачно, хотя и не всегда ровно: корнет Кавалергардского пол­ка, камер-юнкер, исполняющий дела начальника Радзиви­ловского таможенного округа. Наконец судьба забрасывает его в Белгород, где он, имея чин действительного статского советника, становится управляющим имением графини Чер­нышёвой. Проживая то в тихом и спокойном Белгороде, то в Харькове, неутомимый Яков Николаевич постоянно думает о родине своих предков — древней Элладе. И когда в 1821 году началось восстание греков под предводительством Алексан­дра Ипсиланти против османского ига, Яков Булгари и его старший брат Спиридон примкнули к восставшим. История не сохранила подробностей об их связях с членами тайного революционного общества «Филики Этерия». Но доподлинно известно, что такие связи были, и именно из-за них в апреле 1825 года Яков Булгари привлекался к следствию.

Яков Николаевич любил проводить время с приезжавшим в Белгород Вадковским, рассказывал о борьбе греческого на­рода за свободу и находил в его душе живой отклик и сочув­ствие. Но мысли Фёдора Вадковского всегда возвращались к своей Родине. Почему греки воюют за свою независимость, а русский народ терпит унизительное крепостное право? Нуж­на борьба! Но в лице Якова Николаевича Вадковский не на­шёл соратника. Он стал ему старшим другом, но не едино­мышленником.

Зато с сыном Якова Николаевича — девятнадцатилетним Николаем Булгари у Фёдора Фёдоровича установились более тесные отношения. В Белгороде Николай впервые услышал от Вадковского о тайном обществе и уже в начале 1825 года вступил в него. Через Николая Булгари Вадковский рассчи­тывал установить более надёжную связь с Павлом Пестелем на юге и с членами Северного общества в Петербурге, куда часто выезжал не внушавший подозрения молодой граф.

Своей энергичной деятельностью Фёдор Вадковский принёс большую пользу тайному обществу, но излишняя доверчи­вость и откровенность погубили не только его самого, но и его товарищей.

Недопустимо легкомысленно и неосторожно принял Вад­ковский в тайное общество унтер-офицера Шервуда, который уже давно собирал сведения о тайном обществе для передачи императору. Легко войдя в доверие к добродушному Вадков­скому, Шервуд узнал главные цели заговорщиков и фами­лии многих членов Южного и Северного обществ. Не сумев разгадать в Шервуде шпиона, Фёдор Фёдорович Вадковский послал его к Павлу Пестелю с секретным письмом, в котором всего за месяц до своего ареста с восторгом писал о Шервуде:

«Я принял его в общество, и приём этот, хотя и поспеш­ный, всё же самый прекрасный и самый замечательный из всех, которые я когда-либо делал. Это подтвердит вам при­лагаемый перечень услуг, который этот мужественный и до­стойный член общества оказал нам на протяжении года... Осмелюсь посоветовать вам быть с ним как можно более от­кровенным и доверчивым. Я знаю его уже год, и это даёт мне право сказать вам, что вы можете говорить с ним так же откровенно, как со мной».

В то время Вадковский не мог и предположить, что этот че­ловек, «полный огня и усердия», по его словам, всего через две недели будет писать подробнейший донос начальнику Главно­го штаба барону Дибичу о результатах его встречи с Вадков­ским. Вот только два небольших абзаца из этого доноса:

«Между прочим Вадковский показывал мне письмо, писан­ное им к графине Анне Родионовне Чернышёвой, прося о исхо­датайствовании брату своему прощения у Государя императора, которое ею вручено Государыне императрице во время проезда Её величества чрез город Белгород; в письме сем он ясно гово­рит, что в последующем времени он будет знать, как отблаго­дарить Государя императора, что было предметом общего моего с ним смеху, где он также упоминает, что если он прежде делал по молодости лет глупости, то теперь, верно, не сделает того (т.е. что он теперь действует гораздо осторожнее)».

И ещё:

«Между тем комиссионер Якова Булгари Кирьяков, буду­чи послан в Белгород к графине Чернышёвой от графа, на­шёл там Вадковского, через его прислал мне приложенное при сем письмо, в коем предлог собирать долги есть не что иное, как приглашение сообщников, и что граф не заехал к нему в деревню, это значит к нему самому для составления донесения, куда хотел с ним отправить».

Упоминаемый в письме старший брат Вадковского Иван Фёдорович был подполковником Семёновского полка. В 1820 году его арестовали за то, что он способствовал воз­мущению солдат и не принял мер к подавлению восстания Семёновского полка. Военный суд приговорил Ивана Вадков­ского к смертной казни, однако приговор не был приведн в исполнение и в течение восьми лет он отбывал наказание в Витебской крепости.

Фёдора Вадковского 14 декабря 1825 года не было на Се­натской площади. По доносу Шервуда его арестовали в Кур­ске за пять дней до восстания и под конвоем отправили в Шлиссельбургскую крепость. Через три дня после восстания перевели в Петропавловскую крепость, куда одного за дру­гим стали ежедневно доставлять декабристов.

Николая Булгари арестовали не сразу, а почти через месяц после восстания. Арестованного с личной препроводитель­ной запиской Николая I перевели из Главной гауптвахты в Петропавловскую крепость, где он почти полгода находился в заключении по соседству с камерой декабриста Михаила Александровича Фонвизина.

На допросах Николай Булгари давал показания След­ственной комиссии:

«В начале 1825 году, быв в отпуску в Белгороде, я уз­нал от прапо[рщика] Вадковского о существовании тайного общества и был им в оное принят. Намерение общества было ввести в государстве конституцию и для достижения сего распространить отрасли свои как между военными, так и гражданскими лицами».

Осуждённый за то, что «знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу с знанием цели», поручик Булгари, которому ко дню восстания не исполнилось и 20 лет, был приговорен к двум годам крепостных работ. Вскоре срок был сокращён до одного года. По окончании за­ключения ему, по просьбе коменданта Динабургской крепо­сти Г.К. Гельвига, разрешили поступить на военную службу рядовым. По ходатайству матери Николая Яковлевича пере­водят в Северный конно-егерский полк. Здесь опального де­кабриста за отличие производят в унтер-офицеры, а через год — в прапорщики. В 1834 году Николай Яковлевич увольня­ется с военной службы и переезжает в Крым, где поступает в Керченскую таможню. В 1836 году государственный пре­ступник становится чиновником особых поручений при кер­ченском градоначальнике. В 1841 году Николай Яковлевич умер в возрасте 38 лет.

Фёдору Фёдоровичу Вадковскому ставился в вину замы­сел «на цареубийство и истребление всей императорской фа­милии». Большинством голосов (51 из 72) Вадковский был приговорен «к смертной казни отсечением головы», при­чём восемь сенаторов проголосовали за то, чтобы поставить его вне разряда и четвертовать. Николай I заменил государ­ственному преступнику смертную казнь пожизненной катор­гой. Уже в Сибири Фёдор Фёдорович узнал, что срок каторги сокращен до 13 лет. На поселение он вышел в 1839 году с сильно подорванным здоровьем, жил под Иркутском в селе Оек со своими товарищами — бывшими генерал-интендантом Второй армии Алексеем Петровичем Юшневским и полков­ником Сергеем Петровичем Трубецким. Здесь он и умер от чахотки в 1844 году. «Я храню в памяти его глубокое уваже­ние, как к одному из замечательных лиц по долгу, по теплоте чувств и сердца и неизменчивости его убеждений», — писал о Фёдоре Вадковском декабрист Сергей Григорьевич Волконский.

Анна Родионовна Чернышёва, скончавшаяся в 1830 году, так до конца своих дней и не могла понять, как самые близ­кие её молодые родственники, призванные быть защитника­ми престола, пошли против самодержавия.

С Белгородом был связан также декабрист Павел Христо­форович Граббе (1789–1875). Блестящий офицер, начавший службу в армии 16-лет­ним подпоручиком, он закончил карьеру генера­лом. Принимал участие в войнах 1805–1809 го­дов, Отечественной войне 1812 года и заграничном походе русской армии. За проявленные в боях му­жество и отвагу Павел Христофорович был на­граждён орденами Геор­гия четвёртой степени, Владимира четвёртой степени с бантом, Анны второй степени и золотым зна­ком «За храбрость».

Вернувшись после заграничных походов русской армии в Россию, Павел Граббе близко сошёлся со многими будущи­ми декабристами, вступил в тайное общество Союз благоден­ствия, а в 1821 году участвовал в работе Московского съезда. Когда Союз благоденствия был распущен, Павел Христофоро­вич отошёл от общества.

После восстания на Сенатской площади П.Х. Граббе был арестован в Черниговской губернии и доставлен в Петербург. По высочайшему повелению от 18 марта 1826 года его заклю­чили на четыре месяца в крепость. Наказание не очень суровое, если сравнить с приговорами другим декабристам. Но нужно иметь в виду, что почти все члены распущенного Союза бла­годенствия, которые потом не вступили во вновь созданные тайные общества, не понесли вообще никакого наказания.

Отбыв четырёхмесячный срок в Динаминдской крепости, Павел Христофорович вернулся на военную службу, в 1828–1829 годах участвовал в русско-турецкой войне. С 1832 по 1837 годы генерал-майор Павел Граббе находился на службе в Белгороде, где командовал второй драгунской дивизией. Пребы­вание в Белгороде нашло своё отражение в дневниках и за­писных книжках Павла Христофоровича, которые генерал-декабрист вёл многие годы:

«24-го мая [1832 г.] приехал в Белгород, мою дивизионную квартиру. 6-го июня приехала и жена с дочерью больною. Оставленная докторами и Небу порученная, она спасена; но остались последствия болезни, которые одно время и попечения могут изгладить. Начало моего здесь пребывания от того было весьма печально. Занятия службою, особливо во время кампа­мента от 15-го августа до 15-го сентября, служили мне развле­чением, часто приятным. Смотр государя в последний день был истинно важным для меня происшествием, как по прежним моим отношениям, коим сей смотр положил конец, так и по не­обыкновенному благоволению за успехи, дивизиею сделанные. К довершению приятных ощущений сего времени, 20-го сентя­бря же, Небо даровало мне сына Николая, которого прекрасное младенчество теперь уже тешит меня. Боже сохрани его...

1833 г. 23-го февраля. Белгород. Тихо протекали первые два месяца года, кроме преходящих выходок и сплетен из Курска, молчанием отражаемых».

За 1834 и последующие три года записей дневника Павла Граббе не сохранилось, и, как писал сам автор, вероят­но, «они затеряны». А жаль! Ведь они относятся к белгород­скому периоду жизни декабриста.

Упоминание о Павле Граббе в 1840 году в Белгороде нахо­дим в одной из статей курского историка А.А. Танкова:

«Лето было в разгаре. Палила страшная жара. А между тем в Курской духовной семинарии, находившейся в то время в Белгороде, проходили экзамены. Последний из них — так называемый публичный — состоялся 12-го июля. На публич­ном экзамене присутствовали представители Белгородского общества и во главе их генерал Граббе».

Наш рассказ о декабристах был бы неполным, если бы мы не вспомнили о Петре Ивановиче Фаленберге, который после тридцатилетней сибирской каторги и ссылки прожи­вал в Белгороде. По сосед­ству, в Харькове, жил его сын, у которого и хотел поселиться Пётр Ивано­вич, но вернувшимся из ссылки декабристам было запрещено проживать в университетских городах. Поэтому Пётр Иванович и поселился в Белгороде, по­ближе к сыну, где и умер 13 февраля 1873 года. По­хоронен старый декабрист в Харькове.

Несколько строк хоте­лось бы посвятить брату декабриста Н.О. Мозгалев­ского Петру Осиповичу, который жил в Белгороде, служил почтмейстером в местной почтовой конторе, имел чин титулярного советника и, по сло­вам уездного предводителя дворянства, был «поведения хоро­шего». На вопрос, поддерживает ли он связь с осужденным в Сибирь братом, Петр Осипович отвечал, что «уже два года не получал ни писем, ни других каких-либо известий». Пока мы не располагаем никакими сведениями о связях члена об­щества Соединённых славян декабриста Николая Осиповича Мозгалевского с Белгородом. Очень вероятно, что почтмей­стер Петр Осипович и декабрист Николай Осипович поддер­живали родственные отношения перепиской.

Известный историк М.В. Нечкина, посвятившая многие годы жизни декабристской теме, в своём фундаментальном труде «Движение декабристов» писала: «Географически» вся Россия была представлена в декабристском движении". Не был исключением и уездный Белгород.

Редакция FONAR.TV

Читайте также

Нашли опечатку? Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter.

Похожие новости

Белгородская старина. Историк архимандрит Анатолий

Белгородская старина. Историк архимандрит Анатолий

Белгородская старина. Николаевский мужской монастырь

Белгородская старина. Николаевский мужской монастырь

Белгородская старина. Рождество-Богородицкий женский монастырь

Белгородская старина. Рождество-Богородицкий женский монастырь

Белгородская старина.  Свято-троицкий мужской монастырь

Белгородская старина. Свято-троицкий мужской монастырь

Белгородская старина. Небесный покровитель Святого Белогорья

Белгородская старина. Небесный покровитель Святого Белогорья

Белгородская старина. Икона Николая Ратного

Белгородская старина. Икона Николая Ратного

Белгородская старина. Митрополит Питирим

Белгородская старина. Митрополит Питирим

Белгородская старина. Князь Николай Жевахов

Белгородская старина. Князь Николай Жевахов

Белгородская старина. Старое городское кладбище [обновлено]

Белгородская старина. Старое городское кладбище [обновлено]

В Белгороде завалили стену с мозаикой бывшей спортивной школы [видео]

В Белгороде завалили стену с мозаикой бывшей спортивной школы [видео]

Летописец земли Белгородской. Предисловие к книге Александра Крупенкова «​Белгородская старина»​

Летописец земли Белгородской. Предисловие к книге Александра Крупенкова «​Белгородская старина»​

Белгородские коммунисты почтили память земляков, сожжённых фашистами на камышитовом заводе

Белгородские коммунисты почтили память земляков, сожжённых фашистами на камышитовом заводе

Дом со Знаменем Победы. Краевед предложил увековечить день освобождения Белгорода

Дом со Знаменем Победы. Краевед предложил увековечить день освобождения Белгорода

«Дом когда-нибудь рухнет сам». Что представляет из себя дом в Белгороде, где 5 августа 1943 года водрузили Знамя Победы

«Дом когда-нибудь рухнет сам». Что представляет из себя дом в Белгороде, где 5 августа 1943 года водрузили Знамя Победы

Битва за Крейду. Белгородский краевед раскрыл подробности малоизвестной битвы 80-летней давности

Битва за Крейду. Белгородский краевед раскрыл подробности малоизвестной битвы 80-летней давности

Белгородская старина. Наш земляк Василий Рубан

Белгородская старина. Наш земляк Василий Рубан